история закончилась.
Глава 2
Я не помню, как я вышла из кафе. Не помню, как оказались в машине Тамары. Весь мир за пределами моей головы превратился в размытое, бесцветное пятно. Я сидела на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой, но ничего не видела. В ушах стоял гул, плотный и вязкий, как вата. Сквозь него не пробивались ни звуки улицы, ни обеспокоенный голос подруги.
— Катя, ты меня слышишь? — тихо спросила Тамара, остановившись на красном свете.
Я не ответила. Не могла. Горло словно перехватил невидимый узел.
— Ладно, — вздохнула она. — Едем ко мне. Саша поймет.
Мое тело было здесь, в этой машине, а душа, кажется, осталась там, на полу кафе, растоптанная и униженная. Тамара вела машину молча, лишь изредка бросая на меня быстрые, тревожные взгляды. Она не задавала больше вопросов, не пыталась утешать. Моя мудрая Тамара. Она понимала, что любые слова сейчас были бы бесполезны.
Ее квартира встретила меня запахами дома — кофе, свежей выпечки, едва уловимым ароматом мужского парфюма в прихожей. Все это было таким нормальным, таким правильным и оттого — невыносимо чужим.
Навстречу нам вышел муж Тамары, Саша. Крупный, добродушный, он увидел мое лицо и мгновенно все понял. Его улыбка погасла.
— Том, я... что-то случилось? — растерянно перевел он взгляд с меня на жену.
— Случилось, — коротко ответила Тамара. — Катин муж... в общем, лучше тебе сейчас не быть дома.
— Понятно. — Он кивнул, не требуя подробностей. — Я к отцу в гараж съезжу. Там дел полно.
— Спасибо, Саш.
— Катя... — он неловко потоптался у двери. — Если что нужно... ты знаешь.
Он обменялся с Тамарой быстрым, полным понимания взглядом, коротко кивнул мне, накинул куртку и тихо вышел. Он сбежал. Сбежал от чужого горя, которое грозило нарушить покой его уютного мира. И я не винила его. Никто не хочет стоять рядом с домом, в который только что ударила молния.
Тамара провела меня в гостиную, усадила на мягкий диван, укрыла пледом. Ее движения были точными и заботливыми, как у медсестры в палате тяжелобольного. Она ушла на кухню и вернулась с двумя бокалами и бутылкой красного вина.
— Вот, — она протянула мне бокал. — Это не лечит, но хотя бы обезболивает.
Я взяла бокал. Мои пальцы дрожали. Я сделала один глоток, потом другой. Терпкое, густое вино обожгло горло. И плотина прорвалась.
Первая слеза была горячей. Она скатилась по щеке, оставляя мокрый след на онемевшей коже. А за ней хлынул поток. Я зарыдала. Не плакала, а именно рыдала — громко, отчаянно, судорожно, как никогда не рыдала в своей жизни.
— Двадцать пять лет, Том! — всхлипывала я, задыхаясь от слез. — Четверть века! Как он мог все это время лгать?
— Не знаю, Катюш. Не знаю, как они это делают, — тихо отвечала Тамара, обнимая меня за плечи.
— А эта девчонка... она ведь младше нашей Лены! Где его совесть?
— У таких совести нет. — Голос Тамары стал жестким. — Только инстинкты.
— Он же... он же говорил, что любит. Вчера. Позавчера. На годовщину нашу... он подарил мне эту цепочку... — я судорожно сжала на шее тоненькую золотую нить. — Сказал, что я — самое дорогое, что у него есть... Ложь... Все ложь...
В памяти всплывали картинки, каждая из которых теперь была отравлена. Вот он встречает меня из роддома с дочкой на руках. Вот он засыпает, положив голову мне на колени, а я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Наша жизнь. Наше прошлое. И эта юная девушка с улыбкой, которую он держал за руку.
— Плачь, Катюша, плачь, — шептала Тамара, поглаживая меня по спине. — Выплачь все это. Всю эту грязь. Он этого не стоит. Ни одной твоей слезинки не стоит, подлец.
Я плакала долго. Пока не кончились слезы, пока не заболела голова и не опустела душа. Рыдания перешли в тихие, икающие всхлипы. Я сидела, опустошенная и разбитая, уставившись в одну точку. Шторм прошел, оставив после себя руины.
И на этих руинах начало прорастать что-то новое. Холодное. Твердое. Это была злость. Спокойная, трезвая, ясная злость. Не та горячая ярость, что заставила меня вылить на него суп. Другая. Та, что требует не эмоций, а действий.
Тамара, почувствовав эту перемену, отстранилась и посмотрела мне в глаза.
— Ну что? — спросила она тихо, но твердо. — Что теперь будешь делать?
— Развод, — сказала я и удивилась твердости собственного голоса. — Официальный развод.
— Правильно. — Тон Тамары стал деловым и собранным. — И не просто развод, Катя. А раздел всего. До последней вилки, до последней копейки. Эта квартира, в которой ты двадцать пять лет создавала уют. Машина. Счета. Он не должен уйти от этого чистеньким, оставив тебя ни с чем.
Она встала и взяла свой телефон.
— У меня есть один знакомый. Вернее, знакомый знакомого. Марк Борисович Орлов. Адвокат по разводам. Говорят, зверь. Жесткий, как наждак, циничный, неприятный в общении. Но лучший в своем деле. Выигрывает даже самые безнадежные процессы. Раздевает бывших мужей до нитки. Думаю, это то, что нам сейчас нужно.
Я молчала, глядя, как она решительно находит номер и набирает его.
— Марк Борисович? Добрый день. Меня зовут Тамара Лазарева, мне ваш номер дал Сергей Кравцов... Да, по личному вопросу. Очень личному. У моей лучшей подруги случилась беда. Ей нужна ваша консультация. Срочно... Да, я понимаю, что у вас график... Это вопрос жизни и смерти, поверьте. Когда у вас есть окно? Завтра в одиннадцать? Да, отлично. Мы будем. Спасибо.
Она закончила разговор и посмотрела на меня.
— Завтра в одиннадцать. В его офисе на Кутузовском.
— Спасибо, — прошептала я. — За все.
— Мы же подруги, дурочка. — Тамара улыбнулась первый раз за этот день. — Для чего еще подруги нужны?
Я кивнула. Просто кивнула. Это было первое осознанное решение, принятое мной в моей новой жизни. Внутри все еще была пустота, но на самом ее дне, как твердый камень, лежало это слово — «завтра». Завтра я сделаю шаг. Шаг в неизвестность, в жизнь без Петра. Это было страшно. Но впервые за последние несколько часов это было не так страшно, как оставаться на месте.
Глава 3
Ночь в доме Тамары была похожа на погружение в темную, вязкую воду. Сон не приносил облегчения, он был лишь продолжением кошмара, рваным, тревожным, полным неясных образов и тягучего чувства падения. Я проснулась от серого, безрадостного рассвета, который сочился сквозь жалюзи. Голова гудела, во рту стоял горький привкус вчерашнего вина и невыплаканной до конца боли.
Тамара
