которое я оправдывала его интеллектуальным превосходством.
Я была не женой. Я была функцией. Удобной, безотказной, создающей комфорт и тыл, на фоне которого он мог жить своей, другой, настоящей жизнью. А я верила. Я была соавтором этой лжи, ее главной актрисой и единственной зрительницей.
Солнце начало садиться. Дом стремительно погружался в синие сумерки. Я очнулась от своих мыслей. Нужно было что-то делать. Просто, чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума в этой тишине. Я нашла в прихожей щиток и щелкнула главным рубильником. В коридоре тускло загорелась лампочка. Это была первая маленькая победа. Потом я пошла во двор, к колодцу, и долго, с трудом вращала заржавевшее колесо водяного насоса. Наконец, из трубы с хрипом полилась тонкая струйка ледяной, воды пахнущей железом. Набрала немного в старое ведро — хватило только умыться и почистить зубы. Завтра нужно будет набрать больше.
В старом бабушкином сундуке я нашла тяжелые, пахнущие нафталином одеяла и охапку дров.
Я не ужинала. Разобрала одну сумку, достав теплый свитер и зубную щетку. Потом села на старый диван, укутавшись в колючее одеяло, и стала смотреть в окно, за которым качались листья сирени.
Эта ночь была моей нулевой отметкой. Точкой обнуления. У меня больше не было мужа. У меня больше не было дома в том смысле, в котором я его знала. Мое прошлое было стерто. Мое будущее — абсолютно туманно. Я была одна, в заброшенном доме, без малейшего понятия, что я буду делать завтра.
Это было страшно. Но вместе со страхом я ощущала и другое, новое для себя чувство. Странную, пугающую свободу. С меня словно сняли тяжелый костюм, который я носила много лет. Костюм «жены профессора Волковой». И под ним оказалась просто я. Катя. Женщина сорока пяти лет, у которой не осталось ничего, кроме самой себя.
Я не знала, хватит ли мне сил. Но я знала одно: я выживу. Просто потому, что падать дальше было уже некуда. Я была на самом дне. А со дна есть только один путь — наверх.
Глава 5
Проснулась я от пронизывающего озноба. Не от того холода, что идет изнутри, от нервного истощения, а от настоящего, физического холода, который пробрался под колючее бабушкино одеяло и вцепился в каждую косточку. Ночь на продавленном диване была короткой и беспокойной. Я то проваливалась в тяжелый, липкий сон, то выныривала из него, и в первые секунды пробуждения не могла понять, где нахожусь. Сознание услужливо подсовывало привычный образ нашей спальни в городской квартире — свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь штору, тихое посапывание Петра рядом… А потом реальность наваливалась всей своей тяжестью: я одна, в заброшенном доме, и никакого «рядом» больше не существует.
Утро встретило меня серым, безжалостным светом. Он проникал сквозь грязные стекла окон, высвечивая каждый изъян этого умирающего пространства: клубы пыли по углам, паутину на потолке, темные разводы от сырости на старых обоях. Я встала, и тело заныло от неудобной позы. Во рту был привкус вчерашней горечи. Первой мыслью было — кофе. Горячий, крепкий, сладкий. Это был мой утренний ритуал, маленький островок стабильности. Но для этого нужна была вода и огонь.
Я оделась в самый теплый свитер, который прихватила с собой, и вышла на улицу. Воздух был ледяным и чистым. Он обжигал легкие и немного прояснял голову. Вчерашней воды хватило только умыться — теперь нужно было набрать больше, чтобы и чай заварить, и посуду помыть. Я снова, с трудом накачала из колодца полное ведро ледяной воды, занесла его в дом. Нашла на кухне старый эмалированный чайник, тоже покрытый слоем пыли.
Осталось всего лишь растопить большую печь. Ту самую, русскую, что занимала почти центр дома, с лежанкой, на которой мы с двоюродным братом так любили спать в детстве. Она была сердцем дома, и если бы мне удалось запустить это сердце, все остальное показалось бы уже не таким страшным.
Это стало моей навязчивой идеей, первой осмысленной целью за последние дни. Я нашла в сарае старый, зазубренный топор и с трудом нарубила немного щепок от сухих досок, оставшихся от развалившегося забора. Нашла старые газеты, которыми бабушка устилала полки в шкафах. Я действовала методично, с какой-то злой сосредоточенностью. Я представляла, что с каждым ударом топора я разрубаю узлы, связывавшие меня с прошлым.
Я открыла чугунную дверцу печи, выгребла оттуда слежавшуюся золу. Сложила газеты, набросала сверху щепок, подожгла. Бумага вспыхнула весело, с сухим треском. Подложила пару поленьев потолще из поленницы у стены. Огонь занялся, заплясал, отбрасывая на стены живые, теплые блики. Я почувствовала укол гордости. Я смогла. Я, городская жительница, привыкшая лишь поворачивать ручку газовой плиты, смогла сама развести огонь.
Но моя радость была недолгой. Через пару минут я почувствовала едкий запах дыма. Сначала легкий, почти незаметный. Я подумала, что это нормально для старой печи. Но дым становился все гуще. Он не уходил в трубу. Он валил обратно в комнату, в мое лицо. Сначала серыми, полупрозрачными струйками, а потом густыми, черными, удушливыми клубами.
Я закашлялась. Глаза начало щипать так, что я едва могла их открыть. Комната стремительно наполнялась дымом. Я в панике бросилась к дверце, пытаясь выгрести горящие поленья, но от этого дыма стало только больше. Он был повсюду. Едкий, вонючий, он проникал в легкие, не давая дышать. Я поняла, что еще минута — и я просто потеряю сознание. Спотыкаясь о мебель, которой не видела в дыму, я нашла ручку входной двери, рванула ее на себя и вывалилась на крыльцо, жадно хватая ртом ледяной, спасительный воздух.
Упав на колени, кашляя до слез, я пыталась отдышаться. Из трубы на крыше дым не шел. Зато он валил из всех окон и щелей моего дома, словно из пасти больного дракона. Я была в отчаянии. Мое убежище оказалось ловушкой. Моя первая попытка наладить жизнь обернулась полным провалом.
— Да что б тебя! — яростно выкрикнула, саданув ногой по засохшему стеблю бархатца. И размазывая по лицу сажу и слезы, обернулась и именно в этот момент я его и увидела.
Он стоял у своего забора, метрах в двадцати от меня. Мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой клетчатой рубахе и рабочих штанах. Его лицо было спокойным, обветренным, с глубокими морщинами у глаз. На вид ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Он не выказывал ни удивления, ни сочувствия. Просто смотрел.
Я почувствовала укол жгучего стыда. Мало мне было публичных унижений,
