весь вечер думал о «Большом Луи».
— Кто такая эта Большая Луиза? — спрашиваю я, выходя в тихую ночь. — И знает ли она, как много ты о ней думаешь?
— Закусочная Большого Луи? — гирлянды огней, обрамляющие гравийную парковку, мягко освещают его удивлённый взгляд. — Ты никогда не бывала в «Большом Луи»?
— Нет? — отвечаю я.
Майлз резко останавливается, глядя на меня с откровенным потрясением.
— Это закусочная с бургерами? — спрашиваю я.
Он фыркает.
— Это закусочная с бургерами? — он сворачивает налево, к своему ржавому грузовичку.
— Майлз, я даже не знаю, да это или нет, — говорю я.
Он вручную открывает пассажирскую дверь.
— Это значит «Садись в машину, Дафна; я не собираюсь удостаивать эти слова ответом».
Я забираюсь на сиденье и наклоняюсь, чтобы открыть дверь со стороны водителя, пока Майлз обходит капот.
Как только он заводит машину, «The Tracks of My Tears» в исполнении Смоки Робинсона и the Miracles звучит на полную катушку.
Обманчиво радостно звучащая песня о том, что такое невероятная депрессия.
Я пытаюсь подавить смех, но безуспешно.
Майлз смущённо улыбается.
— Понятия не имею, как это включилось.
— В этом грузовике, вероятно, водятся призраки, — соглашаюсь я.
— Точно, — он выезжает на гравийную дорожку. — И если заиграет саундтрек к фильму «Звезда родилась», просто не пугайся. Потому что призраку это тоже нравится.
— С каждой секундой этот призрак становится всё трагичнее, — говорю я.
— Он в полном порядке, спасибо, — говорит Майлз.
— Процветает? — спрашиваю я.
— Процветает, — соглашается он.
— Что ж, если у него есть какие-нибудь советы для остальных, — говорю я, — пусть свяжется со мной.
— Дафна, — говорит он. — Первый совет, который кто-либо даст тебе, чтобы улучшить твою ситуацию — это сходить к «Большому Луи». Как это возможно, что ты живёшь здесь уже...
— Тринадцать месяцев, — подсказываю я.
— Целых тринадцать месяцев, — говорит он, — и не ела картошку фри Петоски?
— Что такое картошка фри Петоски? — спрашиваю я.
Он хмыкает.
— Неудивительно, что ты в такой депрессии.
— Это заведение в Петоски? Мы что, полтора часа будем ехать за картошкой фри?
— Нет, они названы в честь камней Петоски.
— А это...?
Проселочная дорога подходит к перекрёстку, требующему остановки, и Майлз, по сути, сворачивает на обочину, чтобы посмотреть на меня.
— Дафна.
— Такой разочарованный вид. Каждый раз, когда ты произносишь моё имя.
— Питер держал тебя запертой в бункере? — спрашивает он.
— Просто расскажи мне об этих камнях, Майлз.
— Это окаменевшие кораллы, — говорит он, как будто это должно быть очевидно. Он отпускает тормоз, и мы проезжаем пустой перекресток.
Я спрашиваю:
— И это как-то связано с картофелем фри?..
— С натяжкой, — отвечает Майлз. — Но она восхитительна. Я имею в виду картошку фри. Она посыпана сыром и халапеньо.
— Ну, это объясняет, почему я это никогда не пробовала, — говорю я. — Питер не большой любитель острого и жареного. Он больше из тех парней, которые пьют смузи из ростков пшеницы и нежирное мясо после дня тренировки ног.
— Что? — спрашивает Майлз, слегка забавляясь. — Тебе не разрешалось есть без Питера?
Я закатываю глаза.
— Дело было не в том, что «мне не разрешалось». Я не умею готовить. Он умеет.
На нашем втором свидании он приготовил мне ужин. Лосось со спаржей и салат из макарон, подходящий для кето-диеты. Я была бы менее впечатлена, узнав, что он был олимпийским чемпионом. Пока я росла, мама не занималась кулинарией. Мы питались едой на вынос и еженедельно ели начом. Но Питер начинал каждый день с зелёного смузи и почти каждый вечер готовил ужин с нуля. На мой взгляд, это был пик домашней жизни.
Через пару месяцев совместной жизни он попытался научить меня основам, но я всегда слишком тормозила процесс, поэтому вернулась к обязанностям по мытью посуды.
— Ростки пшеницы, — Майлз качает головой. — Вы ведь были той парой, которая вместе ходит в спортзал, верно?
— Я имею в виду, — говорю я, — что мы были парой, и у нас были абонементы в спортзал.
— И вы ходили туда вместе, — говорит он. — По регулярному расписанию.
Мы так и делали. Это был один из немногих положительных моментов в завершении наших отношений — я больше не чувствовала вины за то, что не сходила в спортзал. Питер занимался практически всеми видами физических упражнений, но я была медленнее и менее координированной, чем он, поэтому те несколько раз, когда мы пытались отправиться в поход или покататься на велосипедах, это скорее вызывало досаду, чем приносило пользу. В тренажёрном зале мы могли заниматься каждый своими делами, но всё равно проводить время вместе. Учитывая, насколько напряжённой была его работа, это время было ценным.
— Мы оба очень организованные люди, — говорю я. — Мы всё делали по расписанию.
Майлз бросает на меня взгляд. У меня мурашки бегут по спине.
— Хорошо, да, это мы тоже делали по расписанию, — говорю я.
— В этом нет ничего плохого, — говорит он. — Жизнь может быть очень занятой.
Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли он в это верит или считает меня уморительно скучной. Возможно, Питеру это тоже показалось скучным.
Неверно истолковав выражение моего лица, Майлз говорит:
— Нет, у нас не было расписания. Но это могло бы быть полезно. Иногда мы с ней начинали жить своими собственными жизнями. Но я не против расписания. Просто я против ростков пшеницы.
Я случайно фыркаю, немного не веря своим ушам.
Глаза Майлза сужаются в усмешке.
— Я никогда в жизни не пробовал ростки пшеницы. Я не уверен, что даже с ножом у горла смог бы сказать, что такое ростки пшеницы.
— Никто не смог бы, — отвечаю я. — Но я говорю о календаре.
— О календаре?
— Да, о календаре.
Он изображает на лице невинное замешательство.
— Ты случайно не имеешь в виду ту доску размером во всю стену, на которой ты отслеживаешь свою зарплату, телефонные звонки маме и свой менструальный цикл?
— Нет, — говорю я, — я говорю о твоём полном нежелании планировать заранее и придерживаться графика. Это указывает на то, что ты против расписания.
— Я просто не понимал, насколько важно для тебя знать, где я, — поддразнивает он. — Может, мне поделиться с тобой местоположением своего телефона?
— Нет, всё в порядке. Я бы не хотела подрезать тебе крылья, подавлять твой дух и всё такое.
— Я занесу свои дела в календарь, — говорит он. — Если это действительно важно.
Я пожимаю плечами.
— Всё в порядке. Только не сердись, если я приду домой, когда ты будешь развлекать даму... о боже мой. Это действительно песня из «Звезда родилась»!
— Правда? — вежливым тоном спрашивает он. — Странно.
— Значит, ты ещё не перешёл к
