между стеллажами, сжимая кулаки и гневно глядя на меня снизу вверх. Из-за ее спины трусливо выглядывает тощий парень с кудрявой головой, который побежал за ней сразу, как только увидел нашу внушительную процессию. Сзади ‒ хмурая толстая тетка, похожая на перезревшую репу. А еще дальше ‒ старый охранник с таким хилым телом, что с ним может справиться и ребенок.
Просто цирк уродов. И она тут среди них королева.
‒ Поступила жалоба, ‒ я разворачиваюсь к ним всем корпусом. Кудрявый скелет опасливо прячется глубже.
‒ Жалоба? ‒ глаза Астаховой сужаются. ‒ От кого?
‒ От посетителей. Что ваше помещение не соответствуем пожарным нормам.
‒ У нас, ‒ она щурится, ‒ все соответствует нормам. Есть камеры видеонаблюдения, датчики и «тревожная кнопка». Есть система пожарной сигнализации и пожаротушения. В наличии план эвакуации с порядком действий, схемой помещения и номерами телефонов. Два месяца назад мы прошли проверку ‒ у нас нет замечаний.
Она говорит твердо, уверенно, высокомерно. Совсем, блядь, не так, как с Лексом. И я ухмыляюсь:
‒ Ай-ай-ай… Замечания есть. Что там, Григорий?
‒ Из-за преграды ширина прохода между торговыми рядами, ‒ отвечает тот, ‒ на пути к эвакуационным выходам составляет менее двух метров. Это уже нарушение.
Глаза Астаховой расширяются:
‒ Из-за «преграды»?! Там же просто паллет! Продуктовый паллет!
‒ Тогда почему, ‒ я улыбаюсь, ‒ он стоит на пути движения к пожарному выходу?
‒ Очевидно же, чтобы разгрузить продукты! ‒ восклицает кудрявый.
Перевожу на него взгляд. Он бледнеет и сглатывает так, что слышно даже мне. А потом… Этот урод цепляется сзади за ее руку.
За руку Астаховой, блядь!
‒ Леня прав, ‒ говорит Астахова. Она снова говорит медленно, как маленькому, и внутри меня вновь мгновенно зарождается та самая волна, что накрывает глаза кровавой пеленой. ‒ Мы подвозим продуктовые паллеты ближе к стеллажам для разгрузки товара. Они не стоят там все время: только на момент выкладки.
Она объясняет это мне, как ребенку, и я стискиваю кулаки, возвращая себе самоконтроль. Я не могу начать тут все крошить. Не могу все испортить.
Но могу потащить ее за собой вниз.
Улыбаюсь. Вытаскиваю из кармана зажигалку. Щелк ‒ и на ее кончике вспыхивает маленький задорный огонек. Не сводя глаз с Астаховой, я подношу зажигалку к пачке хлопьев.
Картонной пачке хлопьев.
‒ Если сейчас, ‒ произношу я медленно, ‒ здесь вдруг вспыхнет пожар, эти паллеты перекроют выход к пожарному выходу. И тогда кто-то… ‒ я наклоняюсь к Астаховой, ‒ может умереть.
Она задерживает дыхание. Ее зрачки расширяются, я вижу в них свое отражение. И почему-то мне это нравится. Видеть, что ее лицо принадлежит мне.
‒ Мы уберем паллеты, ‒ произносит она и бросает опасливый взгляд на мою руку, в которой все еще зажата зажигалка, ‒ и больше не будем ставить их у стеллажей.
Испытываю сожаление. Мне не нравится, что она сдалась так быстро. Обычно она сопротивляется гораздо, гораздо больше. Я переборщил с зажигалкой?
Мне не стоило угрожать ее магазину пожаром?
‒ Хорошо, ‒ я отступаю, ‒ но завтра тут снова будет полная проверка. Я хочу убедиться, что у вашего магазина нет никаких шансов спалить мой центр. На выход.
Мы покидаем магазин. Навстречу мне уже бежит Корнилов:
‒ Что произошло?
‒ Проверка жалобы покупателя, ‒ отвечаю я и бросаю остальным, ‒ свободны.
‒ Проверка жалобы покупателя? ‒ переспрашивает Корнилов. Этот, в отличие от других, лепится ко мне банным листом и прется следом, не собираясь отлипать. ‒ Почему вы сами реагируете на жалобы покупателей? Это вообще не в вашей компетенции!
Еще одна маленькая назойливая вошь. Мне казалось, я ясно продемонстрировал ему его место, но этот мелкий упертый баран на следующий день будто забывает то, что было в предыдущий. В отличие от него, другие мои заместители более… понятливые.
Им всем хватило только одной демонстрации.
‒ Мне сказали, ‒ продолжает Корнилов, ‒ что вы проверяли пожарную безопасность в продуктовом магазине. Это вообще не ваша сфера ответственности, вы не имеете…
Задрал. Резко развернувшись, я делаю шаг вперед, толкаю Корнилова к стене и локтем давлю на горло:
‒ Послушай меня, урод. Еще раз попробуешь сунуться туда, куда тебя не просят ‒ и вылетишь отсюда с волчьим билетом, ты меня понял?
Он пыхтит. Его лицо наливается привычной кирпичной краской. Думаю, в этот момент больше всего на свете он хочет врезать мне по лицу ‒ но его останавливает любовь к дочери.
‒ Я понял, ‒ хрипит он, ‒ больше не буду.
Я презрительно толкаю его в стену и уходу в «приват». Хочу взглянуть на лицо Астаховой. Хочу убедиться, что я все еще занимаю ее мысли. Хочу убедиться, что тот тощий больше не касается ее руки.
Потому что она ‒ моя. И я не хочу ее ни с кем делить.
26. Алекс
АЛЕКС
‒ Сегодня прекрасная погода, давай прогуляемся вечером.
‒ Прости, ‒ Лера вымученно улыбается. Она выглядит бледной и уставшей. ‒ Сегодня не получится.
Я снова в магазине. Уже в четвертый раз за последнюю неделю. Прости, Анжела, что использую тебя как повод, чтобы видеться с Лерой, но, обещаю, что скоро все изменится. Сегодня я хочу признаться Лере и предложить ей начать встречаться.
Потому что в день, когда Лера была у меня в гостях, я так и не смог этого сделать: это было бы слишком ‒ вываливать признание девушке в слезах. Тогда я, разрываемый любовью, жалостью, восхищением и гневом, мог только заключить ее в объятия и ждать, пока она успокоится. Но сегодня я непременно доведу дело до конца. Я больше не хочу ее терять.
‒ У тебя какие-то планы?
‒ Планы? ‒ худой кудрявый парень в форме сотрудника сети, появившийся из соседнего стеллажа, с грохотом ставит на пол корзину с продуктами. ‒ Какие могут быть планы, когда твой босс ‒ придурок?!
‒ Кхм, ‒ говорит Лера.
‒ Ой, я не про тебя, ‒ парень моментально меняется в ауре и принимается поспешно и виновато смахивать пылинки с ее плеча. Это выглядит забавно. ‒ Ты у нас самый лучший босс на свете, люблю тебя очень!
Лера хмыкает. Я смешиваюсь: признание шуточное, но даже из-за этого у меня в груди неприятно покалывает.
‒ Он нам даже не босс, ‒ говорит она со вздохом, обращаясь к парню.
‒ Вот именно! ‒ тот моментально вспыхивает снова. ‒ Так
