причины.
Моё будущее рассекается надвое: жизнь, если я уеду, и жизнь, если останусь. Далёкие горизонты и приключения или обжигающие поцелуи и разговоры, питающие душу.
Не то чтобы Майкл хоть раз упомянул возможность моего «остаться». Но эта мысль уже прокрадывается, на цыпочках, через чёрный ход моего сознания, и я знаю, что через тридцать дней мнепридётся сделать выбор.
А значит, мне останется только прыгнуть, в ту или иную сторону, и молиться, чтобы выбор был правильный.
До
Я решаю, что, должно быть, сплю.
Но дни идут, а я продолжаю просыпаться во дворце на девятнадцатом этаже рядом с мужчиной, который делает такие вещи, каких ни один мой бывший парень никогда не делал.
Каждое утро Майкл приносит мне кофе в постель. Потом мы едем на работу: он в своё лощёное архитектурное бюро, я — на временную подработку, где свожу воедино данные по кредитам для компании, покупающей и продающей ипотечные займы. Это так же скучно, как и звучит. Но скука не имеет значения, потому что по вечерам мы жмёмся друг к другу на диване и смотрим дурацкие хорроры, за которые другие парни всегда надо мной посмеивались. Майкл прижимает меня к себе во всех напряжённых моментах, якобы ради меня, но каждый раз, когда злодей внезапно выскакивает на экран, он сам подпрыгивает, и я безжалостно его дразню.
Мы целуемся. Переплетаемся в оранжевой полутьме спальни и разговариваем, пока веки не начинают тяжело опускаться.
А ещё у нас нет секса. Мне это нравится.
И я ненавижу это.
В основном — ненавижу.
По выходным Майкл показывает мне такой Вашингтон, какого я никогда не видела. Мы ходим в походы по величественным, взлёты-и-спуски-без-конца тропам национального парка Маунт-Рейнир, а он учит меня правильно распределять вес рюкзака и подбирать слои одежды. Мы бодро поднимаемся по склонам, а потом валяемся на солнце и жуем сушёные фрукты. Дома мы сворачиваемся на противоположных концах дивана, касаясь друг друга ступнями: он читает свои пятьдесят страниц, а я пишу тревелог о нашем походе.
Однажды вечером Майкл откладывает книгу, перебирается ко мне поближе и заглядывает в экран моего ноутбука. Когда я не вздрагиваю, он приподнимает золотистую бровь.
— Ты не волнуешься, что я это прочитаю?
— Нет, — отвечаю я, больше отвлекаясь на его близость, чем на что-либо ещё. Мне отчаянно хочется его поцеловать, но если я это сделаю, этот абзац никогда не будет дописан.
— Я думал, писатели трепетно относятся к своим текстам.
— Я вообще не особо скрытная. — Я киваю на ноутбук. — Тут даже пароля нет.
Он прижимается ближе, плотный и соблазнительный у моего бока.
— То есть кто угодно мог бы просто полезть в твою почту?
Я усмехаюсь.
— В этих апартаментах есть только один «кто угодно», и он не настолько жалок, чтобы шпионить.
— Верно. — Его взгляд скользит по моему лицу. — Я бы придумал что-нибудь куда более изощрённое.
Какое-то время мы просто сидим, пока я не закрываю ноутбук и не прячу его за декоративную подушку. Боже, я могла бы часами смотреть ему в глаза. Это как плавать в океане — с той лишь разницей, что мне хочется трогатьэтот океан крайненеприличными способами.
Он заправляет длинную прядь моих волос за ухо.
— Значит, без секретов?
— Здесь — да. А ты? Есть какие-нибудь скелеты в шкафу, о которых мне стоит знать?
Он и глазом не моргает.
— Ничего такого, о чём я, в конце концов, тебе не расскажу.
Я замираю, пытаясь понять, что именно он имеет в виду, но уже в следующую секунду он целует меня. Мои руки почти сами собой обвивают его шею, и, как и предполагалось, абзац так и остаётся недописанным.
Иногда по ночам мы не ложимся спать допоздна, врубаемJourney на всю гостиную и танцуем в одном нижнем белье. Когда я признаюсь в своей беззастенчивой любви к карамельному попкорну, Майкл покупает домашний поппер и экспериментирует до тех пор, пока не находит идеальное соотношение коричневого сахара и масла — такое, от которого я начинаю стонать.
В первый раз он ухмыляется, как волк.
— Мне нравится, что я только что заставил тебя издать этот звук. Не могу дождаться, когда попробую добиться того же без участия еды.
Я запихиваю в рот целую горсть попкорна и многозначительно шевелю бровями.
— Попробую добиться? Ты сейчас каламбуришь?
— Возможно. — Он крадучись пересекает кухню и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Или делает вид. В последний момент он выхватывает зубами кусочек попкорна.
— Эй! — Я пытаюсь вернуть свою добычу, но, когда это не удаётся, перехожу к ответным мерам. Незаметно выуживаю кубик льда из бокала скотча, который он только что допил, тянусь к нему для собственного «фальшивого» поцелуя и роняю ледяную кубик за ворот футболки.
Он отпрыгивает, смеясь. Через пару минут мы уже валяемся на полу, наплевав на бетон, целуясь, как подростки, напрочь забыв о попкорне.
День за мучительным днём я изучаю каждый сантиметр тела Майкла, кроме тех, которых жажду больше всего. Я достаточно часто чувствую его рядом, чтобы понимать: в этом плане он тоже щедро одарён — нуконечно, он же нелепо идеален, и это бы меня раздражало, если бы не приводило в такой восторг, но его пальцы никогда не опускаются ниже пояса моих трусиков. Он даже не снимает с меня лифчик. Вместо этого он будто ставит себе цель открыть эрогенные зоны, о существовании которых я и не подозревала: скользит губами вдоль моей рёберной дуги, проводит ногтями по нежной внутренней стороне руки, исследуя мой рот языком.
Я всё сильнее закручиваюсь в спираль. Я как тропический шторм: вращаюсь и набираю силу, питаюсь бирюзовым морем и отчаянно хочу обрушиться на берег, где, вероятно, взорвусь с такой мощью, что смету всё вокруг.
Однажды вечером в постели я выдыхаю ему в губы:
— Я почти уверена, что весь дом рухнет, когда мы, наконец, разденемся. Я никогда в жизни так сильно никого не хотела.
Он тихо смеётся.
— Только дом? Я сочту это своим провалом, если мы не сравняем с землёй весь квартал.
— Одиннадцать дней, — говорю я.
— Одиннадцать дней. — Он склоняется и проводит языком по впадинке у меня на шее, и мне приходится с усилием удерживаться, чтобы не сорвать с него боксёры.
Неделю спустя мы два часа едем до горной обсерватории, просто чтобы посмотреть, как выглядит ночное небо за пределами яркого городского купола. Майкл ведёт «Ауди» по одному серпантинному повороту за другим и паркуется на пустой стоянке наверху.
Над головой какой-то божественный великан
