фразу, ему не нужно. Его взгляд делает это за него.
— Когда я привёз тебя сюда, — говорит он, — я знал, что ты разобьёшь мне сердце. И я к этомуготов. Меня это устраивает.
Что-то внутри меня ломается.
— А если меня — нет?
Даже в темноте его глаза подозрительно блестят. Думаю, приговорённый к смерти в день казни выглядел бы точно так же.
— Я не буду притворяться, что настолько благороден, чтобы остановить тебя, если ты решишь остаться, — говорит он. — Но на самом деле я не этогохочу для тебя, Мина. Я хочу, чтобы ты полетела и расправила крылья. Все те мечты, которые у тебя были в детстве? Я хочу, чтобы исполнилась каждая из них.
Я резко вдыхаю.
— А ты?
— Буду здесь. И буду, чёрт возьми, надеяться, что ты вернёшься ко мне, когда они исполнятся.
— Майкл, я…
— Не надо. — Его лоб морщится. — Потому что я в миллисекунде от того, чтобы попросить тебя забыть всё, что я только что сказал. Так что не отвечай. Просто… подумай об этом. Пожалуйста. Тебе не нужно решать прямо сейчас. У нас ещё есть четыре дня.
Четыре дня. Звучит как мгновение. Звучит как вечность. Но одно я знаю точно: если я отдамся ему, если мы доведём этот возвышенный сон до конца, я уже никогда не смогу от него уйти.
Позже, в спальне, Майкл тихо говорит в темноте: — Скажешь мне кое-что?
Мои глаза всё ещё открыты, я смотрю в потолок и поворачиваю голову. Я думала, он уже спит.
— Конечно, — шепчу я. — Всё что угодно.
— Ты бы любила меня без всего этого? Машины, квартиры, работы? Денег? Если бы я был никем? Если бы у меня ничего не было?
Мои брови сходятся. Вопрос застает меня врасплох, но ведь я только чтопредложила ему взорвать всю свою жизнь ради меня.
— Давай кое-что проясним. — Я прижимаюсь ближе и целую его гладкую грудь. — Тебя могли бы уволить, ты мог бы разориться, набрать сто килограммов, сбрить все эти роскошные волосы и переехать жить в картонную коробку — и я любила бы тебя не меньше, чем люблю сейчас.
Он тихо смеётся, и этого почему-то хватает, чтобы у меня свело живот от желания.
— Ты врёшь, — говорит он, но притягивает меня ближе. — Волосы — это явная подсказка.
Я задумываюсь, не хочет ли он сказать мне что-то ещё. Но к тому моменту, как я решаюсь спросить, он уже спит.
После
Я стою посреди ледяной тишины кабинета Майкла и смотрю на незнакомую папку в глубине шкафа. Она втиснута под странным углом, нарушая аккуратный строй остальных, словно муж запихнул её туда в порыве чувств.
Вот только Майкл не позволял себе порывов.
Я вытаскиваю папку. Я не заглядывала в картотеку месяцами. Да я вообще почти не заходила в эту комнату — из всех мест в нашем доме она принадлежала ему больше всего. И почему-то мысль разобрать её казалась окончательным признанием поражения.
На папке нет надписи, но она тяжёлая, словно набита свинцом. Стоит мне приоткрыть обложку, как наружу высыпаются глянцевые вырезки.
Шок выбивает из груди весь воздух. Лицо Майкла обжигает взгляд, толькоэто не Майкл. Нет. Уэтого мужчины шрам рассекает бровь, заметный даже сквозь кристаллический снег, налипший на щетинистые щёки и густые ресницы.
Это Грейсон.
Идентичный близнец моего мужа. Мужчина, о существовании которого я даже не подозревала, пока три года назад не увидела эту фотографию в продуктовом магазине.
Дыхание сбивается. Грейсон смотрит с обложкиNational Geographic, его взгляд одновременно пронзительный и измученный. Очевидно, он только что вырвался из лавины, похоронившей его заживо, и его золотистые брови сведены. И в его лице есть… что-то. Ужасное, тянущее, словно тоска, будто он заглянул в лицо смерти и ещё не решил, стоит ли идти за ней следом. Полные губы приоткрыты, застыв в мгновении перед словами, и я, как и тысячу раз до этого, думаю, что же он собирался сказать. Какое важное послание он чувствовал необходимость донести, будучи вытащенным с самой кромки небытия.
Я швыряю журнал на пол, словно он обжёг меня, но в руках всё ещё остаётся стопка. Вырезка из жёлтого журнала. Потом ещё одна. И ещё.
Это не имеет смысла. Майкл избегал разговоров о Грейсоне с той самой встречи в Сиэтле. Он не стал бы следить за каждым шагом брата, даже издалека.
И всё же мои пальцы перелистывают снимок за снимком. Вот мужчина, так похожий на моего мужа, в кожаной куртке, в которую Майкл ни за что бы не облачился. Вот Грейсон на палубе яхты, злобно смотрящий через воду на фотографа, ладонь распластана по обнажённой груди — настолько великолепной, что мне становится стыдно за то, что я это замечаю. Из-под его пальцев расползаются чернильные линии татуировки, но фотограф не запечатлел то, что он скрывает, и, как бы я ни избегала этих мерзких статей, я знаю, так будет на каждом снимке. Эту татуировку никто никогда не смог поймать камерой. Несмотря на догадки, лишь женщины, которых он любил, и неизбежно бросал, знают, что она изображает.
Образы выжигаются в памяти. Грейсон, небрежно опершийся рукой на руль мотоцикла, показывающий камере средний палец. Он в ночном клубе, отворачивающийся от женщины, которая, вероятно, позирует для Victoria's Secret.
Фотографии внезапно заканчиваются, и в руках у меня оказывается стопка страниц, вырезанных с хирургической точностью из самогоNational Geographic.
Работы Грейсона.
Руки дрожат, но, как бы я ни пыталась, я не могу перестать листать. Африканский племенной старейшина в традиционных одеяниях держит над головой мобильный телефон, ловя сигнал под полной луной. Подземное озеро отражает буйную зелень джунглей над ним. Стая из миллиона серебристых рыб разлетается в стороны, когда голодная морская птица пикирует в воду, широко раскрыв красный клюв.
Эти фотографии — чистая визуальная поэзия, и я отбрасываю страницы прочь. Они разлетаются по полу.
Грудь тяжело вздымается. Среди беспорядка я замечаю пачку офисной бумаги, лежащую лицом вниз, и наклоняюсь, чтобы поднять её. На мгновение я не могу понять, что вижу, разве они не должны быть в манильской папке под моей кроватью?
Вот только это не те документы о разводе, которые я спрятала в прошлом году. Натех были расплывшиеся пятна от капель воды с моих мокрых волос, упавших на ещё тёплые чернила.
Эти — безупречны. Идеально выровнены, скреплены степлером.
Иподписаны.
Майклом. Почерком, который я знаю так же хорошо, как собственный голос.
Сердце умирает в груди. Просто глохнет между ударами,
