Спасибо тебе большое, я даже не додумалась поспрашивать у ребят! – обрадовалась я.
– Тогда выдвигаемся?
До третьего лагеря вел долгий подъём по крутому ледовому склону. Я надела маску. Боль не ушла совсем, но стала терпимой, как давящая повязка. Мы выбрались на тропу. Ветер хлестнул по ногам, будто проверяя на прочность. Солнце уже склонялось, но отражённый свет по-прежнему бил по леднику с яростью прожектора. Горский одним слитным движением поправил мой ремень.
– Так лучше.
– Спасибо!
Мы двинулись вверх. Зазвенели кошки. А где-то под сердцем дребезжало ещё кое-что. Я поймала себя на том, что иду легче, чем утром. Все-таки хорошее снаряжение решает многое.
Ветер свистел между зубцами гор, шерпы глухо переговаривались. Ледник потрескивал, открывая трещины, похожие на вспоротые страницы старой книги. Я шла и больше не думала о том, что мною движет.
До третьего лагеря мы добирались как две тени, упрямо продирающиеся сквозь мглу. Плечи ныли от веса рюкзака, чужая маска раздражающе давила на переносицу, но всё равно она спасала. Теперь-то я могла признать, что в очках бы рано или поздно ослепла.
К вечеру склон выровнялся. Показались жёлтые пятна палаток третьего лагеря. Здесь, на высоте семи тысяч, мир сужался до простых задач: стоять, дышать, не дать ветру сбить себя с ног.
– Заходи, – Миша придержал полог палатки.
Я втиснулась внутрь, сняла рюкзак и едва не застонала – глаза зудели так, будто их кто-то потер наждачкой. Но я держалась. Не потому что геройствовала – просто… я знала, как он сейчас за меня переживает. А ранить его ещё больше мне казалось нечестным.
Горский присел напротив, включил фонарик, поставил на примус кастрюльку со снегом.
– Уверена, что хочешь продолжить?
– А зачем бы я сюда лезла? – возмутилась я.
Горский протянул руку и осторожно коснулся моей щеки. Я снова поморщилась – кожа была сухой, натянутой, болезненной.
– Ты не представляешь, насколько ты упрямая, – сказал он тихо. – Это сводит с ума.
Глава 14
Гор
Ночью палатка вздрогнула от порыва ветра, и я проснулся за минуту до будильника. Темнота давила, но внутренне я был готов. Штурмовая ночь. Та, ради которой мы тащились сюда все эти дни.
Кира шуршала спальником, пытаясь сесть. Свет моего фонаря отразился в линзах её новой маски, и я в который раз мысленно поблагодарил бельгийца, который согласился расстаться с ней. Глаза у неё всё равно были красные, веки припухли, она потянулась к аптечке, чтобы закапать их перед выходом.
– Ты как? – спросил я вполголоса.
– Как на свидании, – хрипло отшутилась она. – Только ты опять без цветов.
– Цветы будут внизу. Если будешь паинькой. Какие ты любишь?
– Весенние, – мечтательно протянула Кира.
Я помог ей натянуть кошки, проверил карабины, лишний раз щёлкнул по фиксаторам, хотя и так знал, что всё нормально. Просто руки чесались хоть за что-то уцепиться. За что-то, что можно контролировать.
На выходе нас встретил ветер. Неслабый, да… Но с таким можно договориться. Шерпы уже возились с верёвкой у края склона. Внизу в темноте мерцали редкие огоньки других палаток. Над нами – чернильное небо и тусклый овал луны, чуть припорошенный прозрачной ватой облаков.
– Поток поменьше выстави, – напомнил мне Ками, кивая на регулятор кислорода.
Я дернул плечом. Баллон был один, а не два. Второй я вчера без лишних разговоров отдал бельгийцам в обмен на маску. Их парню было так хреново, что его кислого не хватило бы. Мне же во что бы то ни стало была нужна маска. Вряд ли это был неравнозначный обмен. Самому себе я объяснил это просто – у меня была отличная акклиматизация и привычка экономить кислород, даже когда этого не требуется. Я был уверен, что ничем не рискую. На восемь тысяч с хвостиком баллона должно было хватить. Должно. Было.
Мы двинулись. Верёвка натянулась, кошки вцепились в склон. Вдох – выдох – шаг. Воздух был плотным и сухим, как песок. Я чувствовал, как он застревает в груди, но всё равно казалось, что это нормально. Высота есть высота.
Кира шла чуть впереди под прицелом моего взгляда, выдерживая хороший темп. Пару раз попросила остановиться – закапать глаза. Ками терпеливо ждал, пока она снимет маску, проморгается и наденет ее обратно.
С первыми проблесками рассвета стало видно, куда мы, собственно, лезем. Склон уходил вверх белой стеной. Где-то там, за перегибом, лежала седловина. До вершины оставалась пара сотен метров, но эти метры нельзя было мерить обычными мерками. Здесь каждый шаг – маленькая война.
Часов через пять я поймал себя на том, что дыхание стало странным. Не тяжёлым – вязким. Как будто кто-то незаметно стянул грудную клетку ремнём. Я привычным движением проверил регулятор, прикинул: можно чуть поднять подачу, но тогда в верхней части придётся экономить. В итоге оставил как есть.
– Нормально? – Кира повернулась ко мне, и через маску было видно, как она щурится – свет бил даже сквозь фильтры.
– Нормально. Ты-то как?
– Глаза ноют. Но терпимо.
Больше не говорили – экономили силы. Я молча показал ей большой палец и первым потянулся вверх по следующему участку.
Когда мы выбрались на седловину, ветер усилился, пытаясь нас сбросить с тропы. Я чудовищно устал, но гнал эту мысль, потому что оставалось совсем чуть-чуть. Ещё немного – и будет вершина, фото, чек-ин, галочка в списке. И можно будет спускаться.
Кира вдруг дёрнула верёвку:
– Миш, я отдохну минутку.
Мы остановились в небольшом кармане между выступами. Она опустилась на одно колено, упёрлась ледорубом. Я присел рядом.
– Глаза? – спросил я.
– Нет. Сейчас просто соберусь с силами. – Кира попыталась улыбнуться. – Не переживай.
Конечно, я переживал. Её зрачки были расширены, белки налились красным, кожа вокруг глаз потемнела. Но голос у неё звучал ровно, дыхание не сбилось. Я кивнул:
– Уверена, что можешь подняться и спуститься?
Кира кивнула, посидела еще с полминуты и… мы пошли. Последний отрезок тянулся бесконечно. Снег под ногами стал мягче, местами проваливался до голени. Ветряной шум забивал уши, и где-то под ним я слышал собственный пульс – медленный, гулкий. Несколько раз приходилось останавливаться не ради Киры, а ради себя. Я этого не показывал, просто делал вид, будто проверяю верёвку или оглядываюсь назад.
Вершина возникла почти внезапно – небольшое выпуклое плато, несколько флагов,
