маслом бумажный лоток. — А то мне смотреть на тебя больно.
Ведьма не ломается и, сцапав картошку, с аппетитом ее ест. Она вообще не парится, и мне это даже импонирует.
Заебали эти вечные понты и ужимки телок а-ля «ой, мне только фреш и листик салата» и «ой, я только попробую у тебя кусочек». Закажи ты нормально и ешь! Но это какой-то телочий чит-код, который здоровой логикой не понять.
А Вера… ей вообще до сиреневой звезды, что о ней думают люди. И я в частности.
Это даже как-то… обидно, что ли. Настолько ее не впечатляю, что ко мне внимания меньше, чем к мусорному баку?..
— Если ты закончил пыриться на мое лицо… — вырывает меня из мыслей ее насмешливый и тихий голос. — Поехали?
По распоряжению моей госпожи рулю в сторону центра.
— И все-таки, Вер, почему ты этим всем занимаешься?
Этот вопрос вертится у меня в башке с момента, как мы сели в тачку.
— Потому что могу.
— Это я уже слышал. — Скашиваю на нее глаза. — Но не проще ли помогать как-то… материально? Закинул копеечку, и все — добро свершилось. Фондов щас же куча развелось. Там и люди есть специально обученные, и все такое прочее…
Ведьма невесело усмехается:
— Типа добро по графику? На этой неделе во вторник и четверг, на следующей — в пятницу, а по субботам и воскресеньям выходной? Так, что ли?
Качает головой.
— Вот что ты после себя оставишь, м? Кроме биоразлагаемой тушки…
Не знаю. Мне только двадцать один, вся жизнь впереди. Так глобально я еще не думал.
— Для кого-то смыть дерьмо за собой — ахуеть какой подвиг, — фыркает Ведьма. — Кто-то гордится, что сегодня только один раз пожелал смерти соседу вместо привычных десяти. И если никто из них не устроит армагеддон, то никакого следа они после себя не оставят.
— Так сильно хочешь «наследить»?
— Нет, — отвечает она, ровно и без привычной издевки, а потом переводит взгляд в окно. — Мне достаточно знать, что я помогла кому-то сегодня, завтра… Одному или сотне людей — не важно.
Ловит мой взгляд своим колдовским, в котором горит вера в то, что она говорит.
— Важно только то, что если хоть один из них вспомнит меня добрым словом… значит, я сделала все правильно.
Ебать, какой махровый альтруизм!
В шоке смотрю на Ведьму и уже приоткрываю рот, чтобы спустить ее с наивных небес на грешную землю… но проглатываю все свои колючие слова.
Заталкиваю обратно в глотку и трамбую до самой задницы.
А знаете, почему?
Вы щас ржать будете гиенами, но я будто только что увидел душу Ведьмы.
Маленький такой… крохотный кусочек. Осколок чего-то невероятно светлого и бескорыстного, который она мне показала.
И мне зашло.
Еще хочется.
Это какой-то максимально странный кайф. Балдеть от девки, с которой у вас ничего общего по жизни. Просто в ноль.
Но ведь штырит. Штырит, сука, так, что не вдохнуть. В салоне максимальная концентрация дождя и ванили, и я сам пропитался этим запахом до донышка.
Встроил его в свою цепочку ДНК, насрав три кучи на все законы генетики, и теперь, как еблан, теку от того, что она просто сидит рядом…
Сидит и смотрит на меня, как на помешанного.
А я он и есть!
Первым отвожу взгляд.
— О, мой универ, — Ведьма тычет пальцем в окно… на помпезное здание моего универа.
Да ладно?!
— Ты здесь учишься?
— Ага, — грустно тянет.
— Так, стоп, а чего я тебя тут ни разу не видел? Я б такую бешеную… — кручу рукой вокруг своей башки, — палитру точно бы не пропустил.
— Ха-ха, очень смешно. Я бы тоже такого прыща на слоновьей жопе не забыла, как жаль, что меня отчислили…
— Из-за этого?
Касаюсь уха.
— Отчасти, — неохотно признается, обнимая себя за плечи. — С успеваемостью стало фигово. Денег на оплату семестра не было. Бабушка еще заболела, и я бросила…
— А академ взять?
— Я тогда не думала об этом. А сейчас уже все равно. Когда-нибудь доучусь.
Перестраиваюсь и ухожу на разворот.
— Что… куда мы?
— Да не ссы. Щас только поздороваться зайдем, — подмигиваю крайне удивленной Ведьме и заезжаю на территорию универа.
В башке созрела одна идейка.
— Что ты задумал, Сафонов?
— Да вот решил немного наследить.
32. Вера. Ща будет мясо!
— Ты больной на всю голову! — шиплю, оглядываясь по сторонам.
— Пфф, — довольно фыркает этот гад и тащит меня на буксире ко входу.
Сколько я здесь не была? Больше года…
Сафонов кивает всем встречным-поперечным. А чего здесь народу-то столько? Вроде лето…
Ах, точняк! Все же поступать приехали.
Проталкиваемся через толпу абитуриентов к дверям ректората.
Тим, мало заботясь о приличиях, распахивает дверь в приемную и подталкивает меня в спину.
— А вот и мы! — весело грохочет его голос в моей черепушке.
На нас с удивлением взирает симпатичная шатенка, но быстро берет себя в руки.
— Привет, Лизуньчик!
Меня едва не передергивает от этого обращения.
Зато сама Лизуньчик явно рада появлению Сафонова, потому что расплывается в милейшей улыбке и кокетливо поправляет локон у лица:
— Тима! Сто лет тебя не видела! Какими судьбами?
Сафонов в наглую усаживает свою задницу к ней на стол, приминая какие-то бумаги.
— Да вот, пробегал мимо, решил заглянуть и поздороваться, — чешет он, едва не мурлыкая как большой котяра.
Хвоста только не хватает. Хотя… хвост у него как раз-таки есть. В штанах.
Я еще помню, как он меня вжимал в стену клиники.
— У себя?
Сафонов небрежно кивает на дверь ректора.
— Да, а…
Лизуньчик не успевает больше ничего сказать, как Сафонов уже спрыгивает со стола и бодренько шурует к заветной двери.
— Я только спросить, — бросает на нее еще один кошачий взгляд и скрывается за тяжелой дверью.
А я остаюсь торчать в приемной, как гвоздь в жопе. В смысле, чувствую себя такой же уместной и нужной.
Лизуньчик сканирует долгим взглядом сначала мои волосы, потом надпись на футболке, залепленный пластырем локтевой сгиб и, наконец, мои драные джинсы.
— Подождите за дверью, — царственно бросает она мне, наманикюренным пальчиком указывая направление.
А вот возьму и останусь.
Но я молча выхожу в коридор.
Смысл мне там торчать и чесаться от колючих взглядов Лизуньчика.
О, по ее недовольной мордашке можно было без сурдоперевода прочитать, как она мне рада.
Ну еще бы.
Ставлю хабаровск, что шилозадый Сафонов тут что-то типа местного божества.
Богатый, смазливый мажор — ну комбо же для таких вот куриц, типа Лизуньчика. Ред-флаг по всем фронтам, а только
