кролика перед удавом. Вот и всё.
Сейчас эта искра в его глазах не просто мелькает. Она разгорается.
«Ты выйдешь замуж, Лея. За меня.»
Страх, который я всегда к нему чувствовала… в нём никогда не было отвращения. И в этом было самое большое предательство. Предательство самой себя.
— Т-Теймураз Алханович… я н-не совсем понимаю…
— Всё очень просто, — его спокойный и властный баритон разрезает мою растерянность. Он хлопает себя по бедрам, решительно вставая с массивного кожаного кресла, которое скрипнуло под его весом. — Я предлагаю не просто брак, а фиктивный. Понимаешь?
— Ф-фиктивный?
— Да. Мы можем помочь друг другу.
Я кошусь на него странно, почти подозрительно. Помочь ему? Чем это я, обремененная безденежьем и депортацией, могу помочь такому человеку? Моя жизнь поместится в карман его пиджака, и он этого даже не заметит.
Барсов снова наливает себе на дно хрустального бокала янтарную жидкость и неспеша пригубляет.
— Моё имя в санкционном списке. Бизнес трещит по швам, активы могут быть заморожены или конфискованы.
— Хорошо, — палю я, и тут же кусаю язык, чувствуя, как по щекам разливается жар. — В смысле, мне жаль, что у вас такие проблемы, и всё же… причём здесь я и моя депортация?
— А притом, малышка. Щас всё объясню.
Глава 4
Малышка. Слово обжигает, как пощечина, но совсем иного рода. Оно звучит не отцовски, а… снисходительно-собственнически. От него по спине пробегает противный, предательский холодок, смешанный со смущением. Я краснею еще сильнее, ненавидя себя за эту реакцию.
Теймураз пододвигает своё тяжелое кресло на колесиках прямо к дивану, сокращая дистанцию до неуместной. Он оказывается так близко, что наши колени почти соприкасаются. Я судорожно пытаюсь одернуть подол юбки, который задрался, обнажая колени. Бесполезно. Его тяжелый взгляд скользит по ним на мгновение, прежде чем вернуться к моему лицу. Я чувствую себя полностью обнаженной.
— У тебя чистая репутация, нет связей с бизнесом, иностранное гражданство мне только на руку. Я так думаю, что долгов-судимостей у тебя тоже нет?
Я лишь качаю головой, не в силах вымолвить слово.
— Как моя жена, ты легально получаешь право подписи, но реальные решения принимаю я, разумеется. И если власти начнут проверку, формально владелица активов — простая иностранка, а не я.
— И вы… вы правда доверите огромный бизнес какой-то мигрантке без документов? — вырывается у меня, и в голосе слышна не только недоверчивость, но и ужас перед такой ответственностью.
Теймураз смотрит на меня, и происходит что-то неожиданное. Уголки его глаз, обычно напряженные и строгие, слегка прищуриваются. Вокруг них появляется та самая редкая, едва заметная паутинка морщин. Искра в его взгляде не гаснет, а будто бы начинает мерцать с новым, нечитаемым оттенком: смесью амбиций и чего-то ещё, что заставляет моё сердце сделать неправильный, сбившийся ритм.
— Почему вы не попросите своего сына?
Вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю его обдумать. Может, в этом есть какой-то подвох, который я не вижу?
Теймураз издает короткий, сухой звук, больше похожий на выдох презрения, чем на смех.
— Ты реально предлагаешь мне отдать многомиллионный бизнес пяьнице-сыну, который разбазарит всё за год, если не за полгода?
Я чувствую, как снова краснею. Да. Глупый вопрос. Он абсолютно прав. Дамир не справился бы даже с собственной жизнью, не то что с фирмами.
— Я даю тебе выбор, — Лея, его голос снова становится ровным, деловым. — Ты получишь не просто бумажку для продления визы, а полноценный вид на жительство. Мы заключаем брак на взаимовыгодных условиях. Для начала, чтобы протестировать схему и твою… надежность, я перепишу на тебя две небольшие, но стабильные фирмы.
В голове моментально всплывают криминальные сводки. Мой взгляд сам собой скользит по его крепким, с проступающими венами рукам, ищу те самые татуировки, которые я мельком видела однажды, когда он закатывал рукава.
— А это… ничего нелегального не продаёте? — спрашиваю я тихо.
В его глазах мелькает что-то вроде искры развлечения.
— Логистика и стройматериалы. Цемент и фуры, а не кокаин и стволы, если ты об этом, — отвечает он сухо, но в углу его рта дрогнула едва заметная ниточка. — Плюс, мы назначим тебя номинальным директором в одной из компаний. Зарплата у тебя, разумеется, будет.
Мозг лихорадочно пытается вычислить подводные камни. Я рискую стать «крайней»: если схему раскроют, виновата буду я — наивная мигрантка, которую подставили. Меня могут обвинить в отмывании денег, в мошенничестве… Я не знаю их законов досконально. Это как идти по тонкому льду с завязанными глазами.
Но потом я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Глубокими, черными, не сводящими с меня. Сквозь панику и недоверие пробивается странное, тихое желание… довериться. Почему? Потому что за все время моего знакомства с этой семьей, Теймураз Алханович никогда не повышал на меня голос, не позволял себе двусмысленных шуток, как его сын. Он был холодно-вежлив, почти отстранен, когда я приходила по дурацким бумажным делам к Дамиру. Его взгляд тогда оценивал, но не унижал.
Ну, конечно, он будет оценивать девушку, которую сын притащил домой и на которой собирается жениться. Тем более, когда по мне с головы до пят видно, что я не местная. Это логично.
В присутствии Барсова Старшего всегда было страшно, но… безопасно. Парадокс, который сейчас сводит меня с ума.
Лея, ты его совсем не знаешь, — кричит во мне голос разума.
Но другой голос, голос отчаяния, заглушает его: Это единственный выход.
Потому что я не потяну очную учебу, если меня не берут на работу, я не смогу её оплатить. А такие огромные деньги никто мне не даст на честном слове, да и не получится у меня их вернуть. Мне ещё за свою комнату оплачивать, за коммуналки, продукты.
Одним словом, я в полной яме.
Сделка, которую предлагает Барсов, звучит пугающе, но… логично. Штамп в паспорте в обмен на мое имя в его документах. Фикция, которая спасает нас обоих от реальных крахов.
И вот он пододвигает своё кресло еще ближе. Между нами и так не было и двадцати сантиметров, теперь я чувствую тепло, исходящее от него, улавливаю тонкий запах дорогого парфюма, кожи и чего-то мужского. Я неловко сжимаюсь, обхватываю себя руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но он наклоняется ко мне, закрывая собой пространство, свет от люстры и весь мир.
Его взгляд приковывает, лишая возможности
