серо-голубое, один в один оттенок из вчерашней палитры.
Рядом на столе — смартфон. Я разблокировал экран.
Открыл чат с Ледяным цветком.
Её вчерашние сообщения: радость, живой интерес, восторг от оттенков. Моя попытка — неуклюжая, но искренняя — предложить встретиться. Её смущённая, почти робкая реакция.
На губах — против воли — появилась улыбка.
Ледяной цветок.
Она умела видеть. Цвет, фактуру, идею — так как вижу я. Мы говорили и мыслили на одном языке.
С ней было просто. Легко. Без лишних слов — по-настоящему честно.
Я открыл окно, вдохнул прохладный воздух и направил камеру на небо.
Щёлк. Серо-голубой, чуть дымчатый — тот самый оттенок из вчерашних образцов.
Отправил ей фото.
Она поймёт.
Этот цвет — точно её.
Жду опоздавшую Соболевскую. И как назло, воспоминания о тёплой, живой переписке только усиливают раздражение.
Я резко сунул телефон в карман пиджака.
* * *
Виктория
Я влетела в вестибюль «Пульса» ровно в шесть пятьдесят девять — задыхаясь, с волосами, растрёпанными ветром.
Лифт поднимался мучительно медленно. Каждый этаж — как вечность.
Спокойно, Вика. Соберись. Он просто начальник. Ты — профессионал.
Перед глазами всплывала его снисходительная ухмылка в книжном, хищный, цепкий взгляд в конференц-зале, ледяной голос — выверенный, как скальпель. Всё это сводило мантру на нет.
Сигнал сообщения. Неужели от Одиссея? Посмотрю позже — не хочу портить удовольствие даже намёком на близость Грачёва.
Лифт, наконец, остановился.
Двери раскрылись.
Длинный, безлюдный коридор.
Стеклянная дверь с табличкой «К. Грачёв. Арт-директор» казалась воротами в логово дракона.
Я подбежала, стараясь восстановить дыхание.
Рука уже потянулась к ручке… и замерла.
Стучать? Просить разрешения?
Вчера он написал: «К семи в офисе». Он ждёт. Он уже раздражён. Каждая секунда — повод для очередной придирки.
Нет. Я не дам ему удовольствия увидеть меня робкой и вымученно вежливой.
Кирилл
Чтобы успокоиться, я вглядывался в блёклые силуэты кораблей на Неве, стараясь удержать внимание на их медленном движении, а не на раздражении, которое поднималось внутри. Семь ноль пять. Где она? Неужели действительно опоздала?
Это уже был бы верх наглости. Я заранее представил, как оберну это опоздание в ледяную фразу — короткую, меткую, как укол. Пусть почувствует вес своей несобранности. Пусть поймёт, что здесь не место для самодеятельности.
Внезапный щелчок — замок двери сработал с резким звуком, и я обернулся.
Виктория
Я распахнула дверь одним решительным движением. Она с силой ударилась о стопор и громко захлопнулась.
Босс стоял, повернувшись к окну вполоборота. Серые глаза широко раскрылись от явного шока. На лице застыла маска полного непонимания — казалось, будто в его идеально выстроенный мир ворвался ураган.
Остановилась у стола, всё ещё запыхавшаяся, щёки пылали от бега. Взгляд Грачёва скользнул по моим растрёпанным волосам, запылённому лицу и, наконец, остановился на глазах.
— Виктория. Вы… опоздали на шесть минут.
Глава 2
Всего-то шесть минут. А интонация у него такая, будто я государственную тайну слила. Вот прицепился!
Будь моим начальником кто-то другой — точно бы начала извиняться. Знаю себя. Но перед Грачёвым — не захотела. Хоть и понимала, что не права.
Но как бы ни хотелось признавать, теперь я находилась на его территории, и правила диктовал он.
— Я была в вестибюле в шесть пятьдесят девять, — выпалила я, всё ещё переводя дух. — Лифт… — хотела сказать «застрял», но поняла: прозвучит как жалкая отговорка.
— Не оправдывайтесь, Виктория, — отрезал он, не дав договорить. Его взгляд скользнул по папке, которую я инстинктивно прижала к груди, словно щит. — Ваши баннеры для «Аквамарина» не работают. Никак. Вы способны на большее.
Это он меня сейчас похвалил или отчитал? Вот уже три недели, как я здесь, а до сих пор не понимаю, устраиваю его как дизайнер или нет.
Грачёв подошёл к столу, взял планшет и несколькими резкими движениями пальца вывел на экран мои вчерашние работы. Те самые, над которыми я корпела целый день, стараясь вложить «внутреннюю глубину», которую он, казалось, разглядел раньше.
— Смотрите, — его палец ткнул в центральный элемент. — Шрифт. Слишком… робкий. Не цепляет. Цветовая палитра? Безликая. Где акцент? Где эмоция? Крючок, Виктория? Клиент хочет не просто информировать — он хочет продавать. Ваши баннеры сейчас — тихий шёпот на шумной вечеринке. Их просто не слышно.
Каждое слово било по моей профессиональной гордости. Я знала: там была мысль. Была глубина! Но под его холодным скальпельным разбором уверенность таяла, как утренний туман. Вечно ему что-то не так. Вечно придирается. Может, мама права, и надо было идти в бухгалтеры? Хотя… у бухгалтеров наверняка тоже есть свои Грачёвы.
— Что конкретно вы предлагаете изменить? — спросила я сквозь стиснутые зубы, изо всех сил стараясь сохранить профессиональный тон.
Он сел в кресло, откинулся на спинку и сложил пальцы домиком. Взгляд — всё тот же: оценивающий, хищный.
— Смелее. Ярче. Больше динамики. Шрифт — дерзкий, но читаемый. Цвет — контрастный акцент, который невозможно проигнорировать. И переделайте центральную композицию. Она статична, как музейный экспонат. Мне нужно движение. Жизнь. К девяти утра. На планёрке посмотрим.
К девяти⁈ Час с небольшим — на полный редизайн трёх баннеров!
— Кирилл Сергеевич, — начала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, — это очень сжатые сроки для такой переработки. Я…
— Время — деньги, Виктория, — перебил он. — Особенно время клиента. Если не справляетесь с темпом студии «Пульс», возможно, стоит пересмотреть карьерные ориентиры. Девять утра. Не опоздайте на планёрку.
Удар ниже пояса.
Но почему… почему моим боссом не мог оказаться Одиссей? Почему именно этот…
— Хорошо, — выдавила я сквозь зубы, поворачиваясь к выходу. — К девяти.
Вышла из кабинета, плотно прикрыв дверь, и прислонилась к холодной стене коридора. Несколько секунд просто дышала, пытаясь успокоить сердце. Ладно… если подумать, баннеры действительно можно сделать смелее. Но это не отменяет факта: он меня притесняет. Это точно. Пользуется своим положением. Мстит за книгу, не иначе. По-другому никак не объяснить его патологическую придирчивость.
* * *
Следующие полтора часа пролетели в бешеном вихре. Я вцепилась в работу, как в спасательный круг, — и не отпускала. Про холодный чай на столе забыла, про коллег, которые украдкой поглядывали в мою сторону, — тоже. Мир сузился до экрана, мыши и жгучего желания доказать Грачёву, что я здесь не случайно.
Вспомнился Одиссей с его оттенками. «Аметистовая ночь» — в самый раз. Добавила дерзкий акцентный цвет: насыщенный бирюзовый, как всплеск воды. Шрифт — смелый, но элегантный. Композицию перестроила, вложив в неё движение, жизнь.
К девяти закончила. Глаза горели, пальцы дрожали
