по столу. Банки подпрыгнули. Его лицо исказила настоящая ненависть. — Ты узнала! Подслушала мой разговор! И решила шантажировать? Молчать и быть счастливой ты не могла! Ты хотела все разрушить!
— Я ничего не… — начала Аня, но он ее перебил.
— Молчи! Я все знаю! Ты думала, я не замечу, как ты копаешься в моих бумагах? Ты хотела отобрать у меня все! Мой будущий брак, моего ребенка, мое положение!
Он встал, и его фигура, подсвеченная снизу, казалась огромной и чудовищной.
— Ты врешь, Аня. Ты всегда врала. Изображала из себя невинность, а сама строила козни.
Это был классический газлайтинг, доведенный до абсолюта.
Он не просто обвинял ее, он переписывал реальность, делая из нее виновницу, а из себя жертву ее коварства.
Но коварства не было.
Он врал. И ей, и себе.
А может, его любовница вложила ему в голову эти ядовитые мысли.
— Я не шантажировала тебя… Я просто… я боялась потерять тебя, — заплакала она, но слезы уже не вызывали в нем ничего, кроме раздражения.
— Слишком поздно. Ты уже потеряла. И теперь ты угроза. Угроза моему будущему счастливому браку.
Он произнес это с ледяной, расчетливой четкостью.
— И угрозы нужно устранять. Аккуратно. Навсегда.
Он подошел к своему рюкзаку и достал оттуда ее паспорт и зарядное устройство от ее телефона. Он бросил их на стол.
— Ты сама все подготовила, глупая девочка. Собрала вещи, попросила мужа отвезти тебя в глушь, чтобы встретиться с любовником? Или сбежать? А потом, видимо, поссорились. Ты осталась одна. Заблудилась. Или на тебя напали дикие звери. Грустная история. Очень правдоподобная.
5
Первые минуты после его отъезда Аня провела в полном ступоре.
Потом, пошатываясь, навалилась на дверь. Та тотчас открылась, и Аня сначала упала. А дверь за ее спиной странно лязгнула.
Она обернулась и не поверила своим глазам. Дверь — старая и косая, закрылась. Там и замков-то не было, но она заперта.
Аня дернула ее на себя, но та не поддалась. Словно в фильме ужасов, словно ее кто-то невидимый изнутри держал.
Она отшатнулась, снова упала, а потом поползла.
Завопила, осознавая весь ужас.
Потом с силой закусила свои губы.
И заревела.
Она сидела на холодной, сырой земле, обхватив колени, и не могла пошевелиться.
Шок был таким глубоким, что тело отказывалось реагировать.
В ушах стоял звон, а в голове, словно на заевшей пластинке, крутились последние слова Игоря:
— Медведи, я слышал, этой осенью голодные.
Затем ее вырвало.
Спазмы согнули ее пополам, из пустого желудка вышло только немного желчи и весь ужас происходящего.
Физическая боль привела ее в чувство. Холод, пронизывающий тонкую ткань джинсов, стал осязаемым и невыносимым.
Она вновь закричала, но только вороны где-то высоко встревоженно каркнули в ответ.
Потом она обошла избушку, отчаянно ощупывая бревна.
Все четыре маленьких окна были наглухо заколочены изнутри массивными досками.
Она видела шляпки толстых гвоздей, уходящих в раму.
Даже если бы у нее был лом, снаружи сделать ничего было нельзя.
Сруб был старым, но крепким; щели между бревнами слишком узки, чтобы в них можно было протиснуть даже руку.
Паника, черная и липкая, снова накатила волной.
Она начала бегать по небольшому пятачку расчищенной земли вокруг дома, словно загнанный зверь, ища хоть какой-то выход, слабое место.
Но ловушка была идеальной.
Игорь все продумал.
Он привез ее в готовую могилу.
Дом вроде бы есть, но укрыться в нем теперь невозможно. А что же ей делать ночью?!
Но может он шутит так и скоро вернется?!
Он вернется, ведь, да?
Она вернулась к двери и съехала по ней на землю.
Слезы текли по ее лицу сами собой, горячие и бесполезные.
Она думала о теплой постели в их пентхаусе, о душистом чае, о дурацком сериале, который можно смотреть, укутавшись в плед.
О Лене, подруге, которой она не перезвонила.
О маме, которая всегда говорила ей, что Игорь «какой-то не такой».
Мама была права. Мама теперь никогда не узнает, где и как закончилась жизнь ее дочери.
Ее объявят пропавшей без вести.
А Игорь будет играть роль убитого горем вдовца.
Эта мысль о его лицемерных слезах, о сочувствии, которое он получит, высекла в ней первую искру страха. А потом искру ярости.
Нет. Чертовски нет.
Она снова встала, вытерла лицо рукавом.
Нужно было что-то делать.
Ночь приближалась, а с ней холод.
Дрова. Игорь говорил, что нужно нарубить дров. Значит, где-то должен быть топор.
Она обошла дом еще раз и нашла его, воткнутым в колоду на задворках, под жалким навесом из прогнившего шифера.
Рядом лежала аккуратная поленница.
Значит, он все-таки планировал, что они пробудут здесь какое-то время.
Или это была часть легенды?
Она вышла за дровами и не вернулась…
Топор был тяжелым и холодным.
Она взяла несколько поленьев, занесла их к порогу.
Но как разжечь огонь? Спички!
Они должны быть внутри.
Осознание этого было новым ударом.
Всё, что могло помочь выжить, было за этой дверью. Еда, вода, тепло, спички.
Он оставил ее снаружи с абсолютным нулем.
Голод уже давал о себе знать сосущей пустотой под ложечкой. Но куда страшнее была жажда.
Аня вспомнила, что в машине осталась недопитая бутылка воды.
Она метнулась к месту, где стоял внедорожник, но там были только следы шин в грязи. Никаких бутылок. Он все продумал до мелочей.
6
Она ждала его весь день.
Она надеялась, что это все глупая шутка.
Она так надеялась!
Но…
И вот, на небе, в разрыве туч, показалась бледная луна.
Лес ожил. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать и вжиматься в стену дома, пытаясь стать невидимой.
В кустах, послышался громкий треск и тяжелое сопение. Аня замерла, вцепившись в топорище, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Звук удалился. Возможно, лось. А может, и нет.
Самая страшная ночь в ее жизни тянулась бесконечно.
Она забралась под низкий навес с дровами, прижавшись спиной к бревнам дома, и сидела, обхватив топор. Холод проникал повсюду. Зубы стучали. Она плакала, потом затихала, прислушиваясь.
Ее сознание металось между паникой и странным, почти трансовым оцепенением. Она вспоминала смешные моменты из детства, слова песен, лица людей, мозг пытался сбежать от реальности куда угодно.
Перед рассветом ее вырубил истощенный сон.
Она просыпалась от каждого звука, но дремота снова накатывала.
В одном из таких полуснов ей почудилось, что кто-то тяжело и медленно обнюхивает бревна с другой стороны стены.
Она открыла глаза
