частично моя, а я твой. Я отдал тебе всё, когда попросил простить меня за то, что я сделал. Ты видела во мне всё самое худшее, и теперь... теперь я пытаюсь показать тебе всё самое лучшее. Я пытаюсь вывернуться наизнанку ради тебя, чтобы ты увидела… я не знаю, смог бы я вернуть единственную женщину, которую любил больше всего на свете, потому что я люблю тебя, и я знаю, что это реально. У этого есть будущее, если мы всё сделаем правильно. Ты, я, Дин и Кейд — мы можем это изменить. Мы можем остановить это и вернуть наши жизни обратно. Я не знаю, что бы случилось с Натали, если бы не это? — Он тяжело сглатывает, глядя на меня сверху вниз своими тёмными глазами, такими тёмными, что они кажутся почти черными. — Я понимаю, к чему это приведёт, Афина. И я чувствую себя дерьмово, потому что оставляю её ради тебя, а она умерла. Она была бы чертовски расстроена, узнав, что я полюбил кого-то другого, хотел кого-то другого так же сильно, а то и больше, чем я любил и хотел ее...
Джексон замолкает, его плечи трясутся, и он отпускает меня, опускаясь на колени в траву и качая склонённой головой.
— Чёрт, Афина, — бормочет он. — Ты привела меня сюда, чтобы я помог тебе, а я говорю о себе...
— Всё в порядке. — Я опускаюсь на траву перед ним, беру его лицо в ладони и наклоняю его так, чтобы он смотрел на меня. Теперь он плачет не на шутку, слёзы текут по его щекам, и он выглядит таким уязвимым, таким юным, каким я его никогда не видела. Я чувствую, как моё разбитое сердце снова открывается для него, и я обхватываю его лицо руками, удерживая его взгляд.
— Всё в порядке, Джексон, — шепчу я снова. — Мы оба скорбим. Нам обоим больно. Вот так мы делимся этой болью, и это не ломает ни одного из нас ещё больше. Дело не в тебе или во мне лично, а в том, что они с нами сделали. И что мы собираемся сделать, чтобы исправить это.
Он молча кивает, откликаясь на моё прикосновение, и в этот момент я осознаю, что мы с ним похожи друг на друга больше, чем с кем-либо другим. Я стремлюсь к Дину и Кейду, и у нас есть общие черты, но Джексон знает меня лучше, чем кто-либо другой. Со временем, я думаю, он поймёт меня до глубины души. И теперь я тоже могу видеть его таким, какой он есть.
Это не заставляет меня любить его меньше, когда я слышу всё это, вижу все его незаживающие кровоточащие раны, которые открываются передо мной.
На самом деле, это заставляет меня любить его ещё больше.
— Я думаю, она хотела бы, чтобы ты был счастлив, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Я не знала её, я это понимаю. И я знаю, как трудно говорить за тех, кого уже нет с нами. Я не могу с уверенностью сказать, что то, что я собираюсь сделать, это то, чего хотела бы моя мать. Возможно, она бы захотела остаться здесь, рядом с ним, несмотря ни на что. Но всё, что я могу сделать, это то, что я считаю лучшим, основываясь на том, что мне известно. И ты знал Натали, Джексон. Ты любил её, а она любила тебя. Яростно, преданно, безраздельно. Я не боюсь сказать это вслух или признать это.
Он моргает, глядя на меня, его тёмные глаза всё ещё полны слёз.
— Ты меня понимаешь?
— Да, и это часть того, что сделало тебя тем, кто ты есть. И я люблю тебя. — Я смотрю на него своими дикими глазами, не отпуская его. — Что ты думаешь, Джексон? Как ты думаешь, Натали хотела бы, чтобы ты вечно горевал по ней, жил в ночных кошмарах, каждый день разрывался от боли, никогда больше никого не любил, никогда больше не был счастлив и никогда больше не испытывал настоящей радости, потому что тебя снедало чувство вины?
Он с трудом сглатывает.
— Нет, — хрипло шепчет он. — Нет, я так не думаю. Она была... Она была такой яркой. Такой полной жизни. Она знала, что значит быть живой, и именно поэтому так несправедливо, что она умерла. Если кто-то и должен был умереть, то это должен был быть я. Я родился в жизни, которой даже не хочу, и получил ключ к праву рождения, за которое я не хочу бороться. Она могла стать кем угодно, и она выбрала меня, и она умерла за это. Она должна была жить, Афина, она должна была...
Джексон снова начинает плакать, громко и прерывисто, словно пытаясь выразить всю свою вину и боль. Я нежно глажу его по волосам, прижимаясь лбом к его лбу.
— Я знаю, — шепчу я. — Но ты не умер. Ты всё ещё здесь. Так что живи, чёрт возьми.
Я крепко сжимаю его волосы в кулаке, запрокидывая его голову назад, чтобы он посмотрел на меня снизу вверх.
— Ты жив, Джексон, так же, как и я, так же, как и все мы. Я много раз хотела умереть с тех пор, как умер мой отец, когда увидела, как мой дом сгорел дотла, когда Кейд и Дин превратили мою жизнь в ад в старшей школе, когда я очнулась в том поместье, когда меня похитили, когда я потеряла свою мать. Но каждый раз я вставала на ноги. И ты тоже. А теперь сделай это снова. И на этот раз, черт возьми, вспомни, кто ты такой.
— Я уже не уверен, что знаю, кто я, — бормочет Джексон. — Я так долго боролся за то, чтобы удержаться на плаву, что не уверен, помню ли я это.
— Ты Джексон Кинг, — шепчу я. — А я Афина Сейнт. И мы заставим каждого, кто когда-либо причинял нам боль, заплатить за это своей кровью.
Он долго молчит, его плечи всё ещё дрожат. Затем он с трудом сглатывает и кивает.
— Ты права, — тихо говорит он. — Мы не позволим им уйти безнаказанными. И насчёт Натали ты тоже права. Я думаю... — он делает глубокий вдох и смотрит в сторону, на кладбище, и я знаю, что она где-то там. Где-то в том направлении, куда он смотрит, есть могила с её именем, и он думает о ней. Хотя это и причиняет боль, она заслуживает того, чтобы быть в его мыслях. Не быть забытой.
Но ему тоже нужно
