время. Он обещал рассказать мне все в деталях, поделиться информацией, которую накопали его бывшие сослуживцы.
После разговора с дядей Ашотом меня захлестнула волна ярости. Все эти грязные подробности о прошлом отморозка, о его криминальных похождениях, лишь разжигали мое желание защитить Зою. Я понимал, что опасность не миновала, и теперь она угрожает не только Свете, но и Зое, лишь за то, что она оказалась рядом, за то, что решила помочь. Я должен был действовать быстро и решительно, как хирург, отсекающий пораженную ткань.
Ночью Зоя не сомкнула глаз. Я слышал, как она мечется в своей комнате, как тихо плачет, стараясь сдержать рыдания. Мне отчаянно хотелось ворваться к ней, обнять ее, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо, что я не позволю ей пострадать, но я сдерживал себя, обуздывал этот порыв. Я боялся ее спугнуть, боялся, что она снова воздвигнет вокруг себя неприступную стену, за которой я не смогу до нее достучаться. Вместо этого я вышел на балкон и закурил, пытаясь хоть немного унять бурю эмоций, клокочущую внутри.
На следующий день мы встретились с Ашотом в небольшом кафе на окраине города. Он выложил все, что знал: о непомерных долгах, о связях с криминальным миром, о том, как этот тип рыщет в поисках Светы, чтобы выбить из нее деньги. Ашот предложил свою помощь, своих людей, но я отказался. Я хотел сам разобраться с этим дерьмом, хотел доказать Зое, что я могу ее защитить, что она может на меня положиться, что я не просто трепло, а мужчина, способный держать свое слово.
После встречи с Ашотом я вернулся домой и застал Зою за чтением книги. Она казалась спокойнее, чем накануне, и это немного меня успокоило. Я решил не давить на нее, не ворошить прошлое, не говорить о том, что узнал от Ашота. Вместо этого я предложил ей пойти погулять в парк, развеяться, насладиться тишиной и красотой осеннего дня. Она согласилась, и мы отправились на прогулку.
Вечером я снова постучал в дверь ее спальни. На этот раз она открыла сразу, без колебаний. В ее глазах я увидел не только надежду, но и какое-то новое, незнакомое, щемящее чувство. Я взял ее за руку и притянул к себе. Она не сопротивлялась, а лишь подалась навстречу. Не в силах больше сдерживать себя, я коснулся ее губ. Нагнулся и провел языком по ее губам, она не отстранилась, но я боялся ее спугнуть, поэтому слегка прикусил ее верхнюю губу. В ответ она робко начала отвечать на мой поцелуй, словно расцветающий бутон.
Наши губы встретились в долгом, нежном поцелуе, в котором было все: и страх, и надежда, и любовь, словно исповедь двух душ. Время словно замерло, перестало существовать. В этом поцелуе я чувствовал всю боль, что мы пережили, все невысказанные слова, все наши страхи и потаенные желания. Казалось, что в этот момент больше ничего не существует, только мы двое, наши губы, сплетенные в одно целое, и сердца, бьющиеся в унисон. Я углубил поцелуй, чувствуя, как она расслабляется в моих руках, отдаваясь мне без остатка. Ее руки нежно коснулись моей шеи, притягивая меня ближе, словно тонущий хватается за спасательный круг.
Когда воздух стал заканчиваться, мы неохотно отстранились друг от друга, словно прощаясь с чем-то невероятно важным. Ее глаза были прикрыты томной негой, а губы слегка припухшие от поцелуя, словно созревший плод, готовый упасть в мои руки. Она смотрела на меня с нежностью и уязвимостью, которую я никогда раньше в ней не видел. Я нежно провел пальцем по ее щеке, чувствуя ее тепло, как прикосновение к чему-то святому.
— Я… я не знаю, что сказать, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза, словно ища там ответ.
Я улыбнулся ей, зная, что слова сейчас излишни. Они могли лишь разрушить хрупкость этого момента. Вместо этого я снова наклонился, чтобы коснуться ее губ, но на этот раз поцелуй был коротким и нежным, как обещание, как клятва.
— Тебе не нужно ничего говорить, — ответил я ей, также шепотом. — Просто будь здесь, со мной.
Она кивнула, и я обнял ее крепко, прижимая к себе, чувствуя, как она прижимается ко мне в ответ, ища защиты и утешения. В этот момент я знал, что все изменилось навсегда. Что-то новое родилось между нами, что-то хрупкое и прекрасное, что мы должны были беречь и защищать от всего зла этого мира.
Я снова ее поцеловал, но этот поцелуй уже был наполнен безумной, всепоглощающей страстью, как пожар, охвативший все мое существо. Она отвечала мне с такой же неистовостью, кусала за губы, издавала тихие стоны, а наши языки сплелись в безумном танце, понятном только нам двоим. Я прижимал ее к себе так сильно, чтобы она чувствовала, как я ее хочу, как каждая клеточка моего тела кричит о ней. Мой член набух и налился такой силой, что казалось, вот-вот разорвет ткань брюк. Она почувствовала это, ее рука скользнула внутрь, охватывая его во всей длине, и я издал утробный рык, толкаясь бедрами в ее ладонь.
Я подхватил ее на руки и понес к кровати. Она обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом, и шептала что-то бессвязное мне на ухо. Я опустил ее на кровать, нависнув сверху. В ее глазах горел огонь страсти, не было ни тени страха или сомнения. Я сорвал с себя рубашку, затем с нее — ее домашнее платье. Наши тела, наконец, соприкоснулись, кожа к коже. Я осыпал поцелуями ее шею, плечи, грудь, спускаясь все ниже и ниже, пока, наконец, не добрался до ее клитора, изнывающего от желания. Я коснулся его языком, слегка всасывая, и она протяжно застонала, чуть приподняв бедра. Ее дыхание сбивалось, бедра дрожали от напряжения и желания. Спустя мгновение я проник языком внутрь нее, а на клитор нежно надавил пальцем. Она продолжала что-то шептать бессвязно, а я, как кот, добравшийся до сметаны, продолжал доводить ее до пика наслаждения своим языком. Она извивалась подо мной, стонала, царапала мою спину.
Глава 28
«Мать моя женщина, да что ж ты натворила-то, а? Мы тут злобу пестуем, обиды холим, словно драгоценные жемчужины, а ты — здрасте, приехали, забор покрасте!» — истошно вопил внутренний голос, разрывая тишину души на мелкие, звенящие осколки, точно хрустальную вазу, брошенную о каменный пол. Душа кровоточила.
Прошло несколько дней с тех пор, как Артур вырвал меня из ледяных тисков
