глаза светлее, улыбка шире, лицо как у фарфоровой куколки, но более небрежно, она худее и спортивнее и ходит, едва касаясь земли. За исключением времени, когда она в лесу, как выяснилось.
А эта ее крутость? В этом вся Луна, и мне это нравится. Кроткие и мягкие — не для меня. Таких выбирает Хэтч. Но то, как она заботится о друзьях и грызется с врагами, делает ее идеальной для меня.
Найдя во внедорожнике то, что мне нужно, я придерживаю вещи одной рукой, а затем с силой захлопываю то, что осталось от автоматической дверцы багажника. Хэтч бы убил меня, если бы увидел, как я это делаю, но с этим придётся разобраться позже.
Не полагаясь на удачу, я по кругу обхожу девушку, которая и понятия не имеет, что попала в ловушку.
Тревожным взглядом она осматривает пластиковый пакет и детский нарукавник для плавания, пока наконец не останавливается на моем арбалете.
— Почему ты просто так носишь с собой арбалет?
— Не просто так. Я охочусь.
— Так ты из тех парней, что целыми днями сидят в хижине и пьют пиво?
Я хмурюсь.
— Я стреляю, а не прицеливаюсь. Эти ребята раскладывают приманку, целятся и стреляют. А мне нравится погоня.
— Погоня? Ты привез эту штуку в Новый Орлеан, — усмехается она. — На кого ты собирался там охотиться?
Я не могу сдержать улыбку.
— На свою жену.
Ее глаза округляются, и я ухмыляюсь.
— А если серьезно, то я — старший в семье, и значит, когда Кинг отойдет от дел, я буду главой среди потомков Кинга Фьюри. А пока можешь считать меня энфорсером или вторым по званию. Мы все друг друга защищаем, но мы с Хэтчем более… активно. Особенно я. А Дэш — тот, кто когда-то станет кем-то значимым.
Она хмурится.
— Ты хочешь сказать, что охотишься на людей? С арбалетом? Это же смехотворно.
— Тебя же поймал, так? — я широко улыбаюсь.
Она закатывает глаза.
— Почему ты не используешь пистолеты и ножи, как все нормальные люди?
Я почти смеюсь от фразы «как все нормальные люди». Только в нашем мире можно думать, что «нормальные люди» вооружены и готовы драться, как мы все.
Но от ее вопроса в горле встает ком, из-за которого мне приходится откашляться.
— Они у меня есть. Думаю, можно сказать, что арбалет дорог мне, как память.
Теперь она всматривается в мое лицо. Не знаю, что она там видит, но ее взгляд смягчается, успокаивая боль у меня в груди, а потом она вздыхает.
— Ты странный.
Я усмехаюсь.
— Не думаю, что меня раньше так называли. Обычно так говорят про Хэтча.
— Да, но Хэтч меня не похищал, не пытался убить мою семью дважды и не настаивал на том, чтобы я вышла за него, будучи абсолютным незнакомцем. Так что, как видишь, я полагаюсь тут исключительно на факты.
Я смеюсь. Смеюсь. Прошлой ночью я впервые улыбнулся, не говоря уже о том, чтобы рассмеяться, впервые за все время сколько себя помню, и эта дурацкая улыбка никуда не исчезала с тех пор, как очнулась моя маленькая тиранша.
Это… приятно. Будто в груди стало легче там, где годами был тяжкий груз. За одно это мама бы ее полюбила.
Сердце болезненно сжимается. Блядь. Не знаю, обычно мне проще об этом не думать, но Луна заставляет меня чувствовать кучу разных вещей. Всю херню, которую я думал, что похоронил.
Я сглатываю сквозь боль в груди и запихиваю трекер в пластиковый пакет, оставшийся от последнего барбекю, которое мы устраивали на земле Фьюри. Это было… вечность назад. Мои кузены так выросли, что им больше не нужны нарукавники для плаванья.
Вздохнув из-за этих грустных мыслей, я вдыхаю и начинаю надувать резиновый круг.
— Что ты делаешь?
— Надуваю нарукавник, — говорю я, прежде чем выдохнуть в него весь воздух из легких.
Фыркнув, она с мягким звуком откидывается на внедорожник, разглядывая лес у меня за спиной. Потом возвращает взгляд на меня.
— Почему ты называешь родного отца Кингом?
Я отвечаю между выдохами.
— Так мы различаем разные ветви семьи. Проще называть его так, раз мы постоянно так говорим.
— И маму ты тоже называешь Куинни?
Называешь. Настоящее время.
Думаю, она не знает.
Я смотрю на деревья.
— Нет. Просто мамой.
Через мгновение она снова спрашивает:
— Значит, ты из ветви Кинга?
— А ты любопытная маленькая птичка, да?
Она гордо улыбается.
— Я действую тебе на нервы?
— Нет, — я подчеркиваю звук «т», наслаждаясь тем, как она снова хмурится, и потом отвечаю. — Здесь мы различаем семьи по патриархам и матриархам, которые стоят во главе. Среди Фьюри есть несколько ветвей. Хорошие, плохие, уродливые…
— А ты из уродливых, да?
Вдувая больше воздуха в нарукавник, я бросаю на нее беглый взгляд, прежде чем сказать:
— Прошлой ночью ты не считала меня уродом, так ведь?
Она хихикает.
— Только потому, что на тебе была маска. Теперь я вижу тебя во всей «красе» и точно знаю, к какой ветви Фьюри ты относишься.
Я до конца надуваю нарукавник и кладу его в пластиковый пакет, прежде чем бросить на землю.
— Правда? — встав в полный рост, я приближаюсь к ней. — Потому что есть еще один вид Фьюри. Опасные. Те, которые сделают что угодно чтобы защитить то, что принадлежит им.
Она сглатывает, и какая-то скрытая в глубине часть меня жаждет того проблеска страха, что мелькает в ее глазах, пока она пятится к внедорожнику.
— Так что позволь спросить… после прошлой ночи, как ты на самом деле думаешь, к какой ветви я отношусь?
И другая часть меня жаждет ее следующей реакции, потому что страх в ее глазах быстро сменяется непокорностью.
— Единственное, что я на самом деле думаю — это что ты должен немедленно отвезти меня обратно, потому что я не хочу иметь с тобой ничего общего и я… — она умолкает, когда я оказываюсь рядом. —...н-не… выйду…
Наклоняясь над ней, я упираюсь руками в крышу внедорожника, будто запирая ее в клетку, занимая все видимое ей пространство. Ее дыхание перехватывает, кожа вспыхивает до самых округлых грудей.
— Ты собираешься закончить фразу?
Мне на макушку падают первые капли дождя, но в этой позе я защищаю Луну от холодной воды, стекающей по задней части моей шеи. Я почти на фут выше и нависаю над ней, и из-за того, что моя кожаная куртка распахнута, я легко загораживаю от дождя ее хрупкое тело.
— Я-я не… выйду…
Я прерываю ее, проскальзывая коленом между ее бедер. Поставив ногу на подножку, я заставляю ее
