пор не вытянувшему себя из прошлого.
— Я рядом, — сказал Андрей, когда меня везли в предродовую.
Я вцепилась в его руку.
— Не уходи.
— Не уйду.
И в ту минуту я ему верила больше, чем за все месяцы до этого.
Роды были тяжёлыми.
Не трагическими, слава богу. Но тяжёлыми. Долгими. С этой тупой, животной болью, в которой мир сужается до нескольких точек: вдох, выдох, не умереть, вытолкнуть, ещё, ещё, ещё.
Я кричала. Плакала. Злилась. Просила сделать что-нибудь, потом просила не трогать. В какой-то момент ненавидела всех — врача, акушерку, себя, его, ребёнка, природу. Потом снова цеплялась за его ладонь и думала только: пусть не отпускает.
Он не отпустил.
Когда всё закончилось и мне показали сына — красного, сморщенного, орущего, невозможного, — я разревелась так, будто из меня вышел не ребёнок, а последний узел страха.
— Мальчик, — сказал врач.
Мальчик.
У меня сын.
У Андрея сын.
Мир сделал новый круг.
Когда малыша положили мне на грудь, он был горячий, крошечный и слишком настоящий. Я смотрела на него и не чувствовала того мгновенного всепоглощающего счастья, о котором любят рассказывать. Чувствовала изумление. Шок. Нежность, похожую на испуг.
И ещё — дикое желание защитить.
От всех.
Даже от его отца, если понадобится.
Потом Андрей стоял рядом, смотрел на нас так, будто сам не верил, и я вдруг увидела в нём то, чего не замечала уже давно: чистую, простую любовь к ребёнку. Без сложностей. Без прошлого. Без сравнений. Просто мужчина смотрит на сына.
— Привет, — сказал он малышу очень тихо.
И у меня защипало в носу.
Может, всё-таки получится? — мелькнула страшно глупая мысль.
Может, вот теперь, после рождения, после крови, боли и этого крошечного человека, который уже дышит между нами, всё станет не проще, но хотя бы яснее?
Через час, когда меня перевели в палату, Андрей сел рядом.
Измученный, небритый, с глазами человека, который сам прожил вместе со мной что-то огромное и страшное.
— Ты молодец, — сказал он.
Я усмехнулась в подушку.
— Очень оригинально.
— Я серьёзно.
— Я знаю.
Сын спал в прозрачной люльке у стены, смешно сморщив лоб. Я смотрела на него и никак не могла привыкнуть к одной мысли: это теперь мой человек. Мой навсегда. Независимо от Андрея. Независимо вообще ни от чего.
— Как назовём? — спросил он.
Я повернула голову.
Мы ведь даже толком не договорились до родов. Обсуждали варианты, спорили, откладывали.
— Ты как хочешь? — спросила.
— Не знаю. Я думал про Мишу.
— Почему Миша?
Он пожал плечами.
— Просто нравится.
Я посмотрела на сына.
Миша.
Михаил.
Маленький, сморщенный, сердитый Миша.
— Ладно, — сказала я тихо. — Пусть будет Миша.
Он улыбнулся. Уставшей, настоящей улыбкой.
И в эту секунду мне почти удалось забыть всё остальное.
Почти.
Потому что потом его телефон завибрировал.
Он машинально глянул на экран.
Всего полсекунды.
Но я увидела, как изменилось его лицо.
Не радикально. Не резко. Но достаточно, чтобы внутри у меня всё обмерло.
— Кто? — спросила я.
Он поднял взгляд слишком быстро.
— Работа.
Я смотрела на него.
В палате было жарко, пахло молоком, потом и новорождённой кожей. Мой сын спал в люльке. Я ещё толком не отошла от родов. А мужчина, с которым я только что прошла через самую голую, страшную, телесную границу жизни, снова сказал это убогое, проклятое мужское слово.
Работа.
— Не ври мне сегодня, — произнесла я очень тихо.
Он помолчал.
Потом показал экран.
Там действительно был номер коллеги.
Я закрыла глаза.
Господи.
До чего я дошла. Уже сама не различаю, где у него правда, а где привычный туман.
— Извини, — прошептала я.
Он сжал мою руку.
— Лиз.
Я не открывала глаз.
Потому что именно в эту минуту поняла страшную вещь: даже рождение общего ребёнка не вылечило во мне недоверие. Оно только стало глубже.
А значит, что-то между нами уже сломано безвозвратно.
Глава 28 Вера
О том, что Лиза родила, я узнала не от Андрея.
От Жанны.
Она позвонила днём, без вступления сказала:
— Твоя малолетняя радость разродилась.
— Господи, Жанна.
— Что? Я деликатна как могу.
Я закрыла глаза.
Значит, родила.
Ребёнок.
Живой итог измены, который теперь будет кричать по ночам, болеть животом, резать зубы, учиться ходить, называть Андрея папой. Не абстракция. Не живот под футболкой. Человек.
Странное чувство прошло по мне волной.
Не ревность. Не зависть. Не даже ненависть.
Скорее тяжёлое, вязкое признание окончательности.
Ну вот и всё.
Теперь это не роман, не ошибка, не затянувшееся безумие. Теперь у него есть ещё один сын. Или дочь — тогда я ещё не знала.
Чужой ребёнок от моего бывшего мужа.
— Ты жива там? — спросила Жанна.
— Да.
— Слушай, если тебе плохо, я приеду.
— Нет. Всё нормально.
— Врёшь.
— Конечно.
Она помолчала.
— Но ты держишься?
Я посмотрела в окно.
Во дворе Егор как раз менял нижнюю ступень на веранде. Спокойно, молча, в рабочей одежде, с сосредоточенным лицом человека, который чинит дерево, а не чужую жизнь.
— Держусь, — сказала я неожиданно честно.
И, наверное, именно потому, что в этот момент в моём дворе стоял другой мужчина, мне стало не так страшно от мысли о родах Лизы. Нет, не из-за ревности к Егору и не из-за надежды на роман. Просто рядом с очень грязной, сложной частью моей истории уже начал тихо существовать другой ритм. Без Андрея.
После звонка я вышла на веранду.
— Ступень спасена? — спросила.
Егор поднял голову.
— Временно реанимирована.
— Вы всё так трагично формулируете.
— Работа обязывает.
Я подошла ближе.
Доски пахли свежей стружкой. Солнце лежало на перилах. Арчи, конечно, крутился рядом, изображая мастера-универсала. Где-то на соседнем участке орала радиола.
Обычный день.
И внутри меня на этом фоне особенно странно звучало знание: женщина, из-за которой рухнул мой брак, прямо сейчас, возможно, держит на руках новорождённого.
— У вас лицо задумчивое, — заметил Егор, не поднимая голоса.
Я усмехнулась.
— Это мягкое описание.
Он отложил инструмент.
— Плохие новости?
Я помедлила.
Не хотелось говорить. И не потому, что стыдно. Просто имя Андрея и всё, что с ним связано, рядом с Егором почему-то казалось особенно грязным.
— У бывшего мужа родился ребёнок, — сказала наконец.
Егор кивнул.
Никакого театрального сочувствия. Никаких «ой». Только короткая пауза и ровное:
— Тяжёлый день, значит.
И от этой простоты у меня вдруг защипало глаза.
— Да, — ответила я. — Нормально. Просто… странно.
Он вытер руки.
— Если хотите, могу сделать чай.
Я моргнула.
— Что?
— У меня чайник как раз на плитке. Мать привезла липу. Невкусно, но успокаивает.
Я смотрела
