вырезать ее шипы и оставить ее беззащитной. Я могу раздавить ее в ладони, если захочу. Или я могу лелеять ее и наблюдать, как она расцветает.
Такая хрупкая вещь, которую можно отдать в мои безбожные руки.
Но когда я наблюдаю, как ее щеки приобретают красивый красный оттенок, а губы в форме амура приоткрываются для вдоха, а ее взгляд остается прикованным к взгляду моего брата, внезапная потребность напомнить ей, что именно я являюсь хозяином ее судьбы, с силой вырывается из моей груди.
Когда песня заканчивается, Шэй и Роза смотрят друг другу в глаза, словно делятся маленьким секретом, в который никто не должен быть посвящен. Раздраженный этим уютным зрелищем, я выхожу на танцпол и подхожу к ним. Шэй мгновенно отпускает ее руку, его обычное беззаботное выражение лица исчезло, а гости свадьбы затаив дыхание ждут, что я сделаю.
– Дальше я сам, брат, ― ровно заявляю я.
– Ты уверен? Я не против еще раз покрутить ее? ― Он ухмыляется, его намек ясен как день.
– Ты разогрел ее достаточно. Пришло время, чтобы взрослые получили свою очередь.
Шэй пробегает языком по зубам, после чего возвращает свое внимание к моей нервной невесте. Он поднимает ее руку и покрывает нежным поцелуем костяшки пальцев.
– Теперь тебе есть на что оглянуться, ― игриво говорит он.
– Спасибо, ― с искренностью в голосе отвечает она, заставляя моего обычно дерзкого брата робко улыбнуться ей в ответ.
– Иди, ― приказываю я, чувствуя, что мое терпение начинает истощаться.
– Да, да. Я услышал тебя в первый раз. Ничего веселого здесь нет.
– Я не сомневаюсь, что здесь полно женщин, с которыми ты можешь развлекаться, не будучи с моей женой.
– Но никто из них не так прекрасен.
Он кланяется ей и кокетливо подмигивает, прежде чем оставить нас одних посреди танцпола. Я наклоняю голову диджею, и он ставит старую традиционную ирландскую балладу. Роза стоит на значительном расстоянии, ожидая моего следующего шага.
– Иди сюда.
Она дважды моргает, как будто английский для нее - иностранный язык.
– Я больше не буду просить.
– Не похоже, чтобы ты спрашивал в первый раз. Это прозвучало скорее как приказ.
– Неужели ты так быстро хочешь нарушить свои брачные обеты? Насколько я помню, ты обещала мне подчиняться, не так ли?
Вспышка ненависти в ее каштановых глазах ослабляет узел в моей груди, о котором я даже не подозревал. С неохотой она сокращает расстояние между нами, однако продолжает настаивать на том, чтобы оставить несколько безопасных дюймов. Устав от ее сопротивления, обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе так быстро, что ее грудь ударяется о мою. От неожиданности она втягивает воздух, но не произносит ни слова в ответ на мои манипуляции с ней.
Как тряпичной кукле, которой нужны указания, я беру обе ее руки и кладу их себе на шею, в то время как свои располагаются на ее тонкой талии. Ее щеки пылают красным от того, как наши тела прижаты друг к другу, но ее карие глаза хранят то же презрение, что и раньше.
Начинаем синхронно раскачиваться взад-вперед в такт мелодии, играющей вокруг нас. В отличие от Шэй, здесь она не стесняется смотреть мне в глаза. На самом деле, ее угрожающий пронзительный взгляд, намеренный показать мне, что она ни капли не рада танцевать со мной, почти заставляет меня улыбнуться.
Почти.
На долю секунды, когда она рассеянно переключает внимание с меня на толпу, наблюдающую за нами, я крепче прижимаю ее к себе, чтобы лишний раз напомнить ей, что я здесь единственный, кто имеет значение. Ее сузившийся взгляд встречается с моим в недовольстве.
– Если у тебя есть намерение убить меня на глазах у всех твоих гостей, то я уверена, что найдутся более творческие способы осуществить это, чем придушить меня до смерти, ― произносит она, наконец, сквозь фальшивую улыбку, которую я когда-либо видел на женщине.
– Насколько бы эта мысль не мелькала в моей голове, я не собираюсь убивать тебя.
– Мне кажется, что в этом утверждении не хватает одного слова?
– Когда мой брат танцевал с тобой, ты не была такой бойкой, ― упрекаю я, вместо того чтобы дать ей ответ.
– Он ведь не пытался меня задушить.
– Нет. Он пытался трахнуть тебя.
На этот один я улыбаюсь, когда её замечательные очи расширяются, а её нижняя челюсть открывается в полном удивлении.
– Хм. Тебе сколько? Двадцать семь? Двадцать восемь? Рассматривая твой возраст, я надеялся, собственно что мне досталась более зрелая девушка в стае. Я не думал, что ты так просто смутишься. Или окажешься настолко наивной.
– Ты не смутил меня. И я не наивна, ― процедила она сквозь сжатые зубы.
– Твой брат не... я имею в виду, он не пробовал... прельстить меня, как ты уведомил.
– О, нет? За это время, собственно, что он пробовал сделать?
– Он просто пробовал быть милым. Линия, которая, как я вижу, не нередко сталкивается в семье Келли.
– Милым, говоришь? Мой брат ни разу в жизни не был милым. Ты знакома с ним всего минутку. Я принимаю во внимание его всю жизнь. Занимательно, кто из нас лучше
