Да, — подхватывает Владимир Андреевич. — Работает много. Ей бы тоже отдохнуть.
Мама улыбается, как будто всё идёт по плану.
— Ну так и прекрасно, — говорит она. — Молодым нужно путешествовать. Расширять горизонты.
Молодым. Я делаю глоток виски. Смотрю в стакан. Ева наклоняется ко мне ближе.
— Ты же любишь море? — тихо, почти интимно.
— Люблю, — отвечаю коротко.
Люблю. Без тебя.
Разговор плавно скользит в нужную сторону.
— Платон у нас с детства был самостоятельным, — мама аккуратно расправляет салфетку на коленях. — Всегда всё сам. Карьера, решения… горжусь им.
— Это видно, — кивает Владимир Андреевич. — Серьёзный парень.
— И ответственный, — добавляет Ирина Сергеевна. — Сейчас это редкость.
Ева кладёт ладонь мне на предплечье. Как бы поддерживает комплименты.
— Он просто знает, чего хочет, — говорит она мягко.
Я перевожу взгляд с её руки на мать.
Интересно.
Это что сейчас? Мой день рождения или смотрины?
Мама смотрит на меня с лёгкой удовлетворённостью. Почти незаметной. Но я её знаю. Стол накрыт. Подарок продуман. Путёвка на двоих. Тёплые слова. Ева рядом. Картинка сложилась.
Я снова делаю глоток.
— Мы просто рады, что наши семьи так хорошо общаются, — мама говорит это слишком небрежно. — Всё-таки ценности должны совпадать.
Ценности. Надо же.
Ева улыбается. Скромно. Победно.
И я отчётливо понимаю: они уже всё решили. Без меня. За меня. В мой день рождения, чёрт возьми.
Я ставлю стакан на стол. Хрусталь звякает. Разговор обрывается.
— У меня есть девушка.
Я смотрю на мать.
— В Таиланд я поеду с ней. И с её ребёнком.
Тишина повисает густая. Ирина Сергеевна опускает глаза в тарелку. Ева замирает с бокалом в руке. Владимир Андреевич кашляет тихо.
Мама первой нарушает паузу.
— Конечно, — говорит она мягко. — Мы же не торопимся с решениями.
Улыбается.
— Отдых — это хорошо. А всё остальное… со временем прояснится. Планы меняются.
И берёт нож. Как будто ничего не случилось. Застолье продолжается.
Вопрос с морем больше не поднимают. Будто я ничего не сказал. Говорят о даче. О лете. Мама кивает, уже строит в голове планы на общий уикенд.
Я молчу.
Потом мама предлагает перейти в гостиную. Все плавно перемещаются к диванам. Ёлка переливается огнями. Музыка тихо играет фоном.
— Платон, сфотографируй меня, — просит Ева, уже стоя у ёлки.
Конечно. Я беру телефон. Она позирует. Чуть поворот плеча. Чуть наклон головы. Улыбка не для семьи — для ленты.
Щёлк.
— Ещё одну, — просит.
Щёлк. Мама проходит мимо.
— А теперь вместе, — говорит она слишком легко. — Память всё-таки.
Ладно. Мы становимся рядом. Я кладу руку ей на талию. Формально.
— Улыбнитесь, — говорит мама.
Щёлк.
— Ещё одну, на всякий случай.
И в этот момент Ева резко поворачивается ко мне.
И целует. В губы. В губы, блядь.
Я замираю. Секунда. В голове — абсолютная тишина, а потом одна короткая мысль: что за чёрт.
Щёлк.
Камера успевает.
Ева отстраняется первой. Улыбается.
— Ой, — произносит почти шёпотом. — Прости.
Что, блядь, это было?
Мама уже отдаёт телефон Ирине Сергеевне.
— Пойду проверю десерт, — говорит она так, будто ничего особенного не случилось.
И уходит.
Я смотрю на Еву. Не моргая. Считаю до трёх внутри.
— Через две минуты, — говорю тихо. Но так, чтобы она поняла. — В моей комнате.
Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к лестнице. Поднимаюсь на второй этаж. Без спешки. Захожу в комнату. Оставляю дверь приоткрытой.
Смотрю на часы. Ровно через две минуты шаги в коридоре. Дверь открывается. Ева входит и закрывает её за собой. Подходит к окну с невинным видом, как будто всё это — случайность.
Ничего не говорю. Просто стою и наблюдаю.
— Ты охренела? — спрашиваю спокойно.
Она поворачивается ко мне.
— С формулировкой поаккуратнее.
— С формулировкой. — Я усмехаюсь. — Ладно.
Я подхожу ближе. Медленно. Она перестаёт улыбаться.
— Ты меня поцеловала. Ты вообще соображаешь, что делаешь?
— И что? — пожимает плечами. — Мы не чужие люди.
Не чужие. Веселье в её глазах гаснет. Она чувствует, что зашла слишком далеко.
— Ты не имела права.
Она закатывает глаза.
— Боже, Платон. Ты ведёшь себя так, будто я совершила преступление.
Я делаю ещё шаг. Теперь между нами меньше метра.
— Это было намеренно.
Она молчит секунду. Потом улыбается криво.
— А что, она тебе запретила? Твоя… девушка?
Я чувствую, как внутри поднимается ледяная волна.
— Следи за словами.
— А что? — она резко меняется. — Ты выбрал какую-то разведёнку. С ребёнком. Старше тебя. Ты серьёзно?
В голове только одна мысль. Какая же она Сука.
— Ты переходишь границу, — говорю тихо.
— Я столько лет рядом, — её голос становится резче. — Сколько раз твоя мама давала понять, что мы подходим друг другу? Я ждала. А ты променял меня на… на это?
Я наклоняюсь чуть ближе. Я сжимаю её предплечье. Но так, чтобы дошло — я не шучу.
— Не проверяй меня. Ты меня совсем не знаешь. Ни хрена не знаешь.
Она замолкает. Бледнеет. Я отступаю.
— Ты решила сыграть? …Не со мной.
Пауза.
— Передай моей матери, что у меня срочные дела.
Я разворачиваюсь. Останавливаюсь у двери.
— Её имя ты больше не произносишь. Вообще.
Кажется, Платона окончательно довели.
Запасаемся попкорном — дальше будет жарче)) Глава 44 Виктория
Сажусь у окна. Автобус медленно отъезжает от остановки.
Стёкла в инее. Тонкие узоры, будто кто-то рисовал их ночью. Провожу пальцем по холодному стеклу. Линия тает. За ней — зимний город. Белый. Тихий. Деревья в снегу. Люди кутаются в шарфы. Изо рта — пар.
Зима.
Я думаю о нём.
Вчера у него был день рождения. Родители. Дом. Семейный стол. Я представляю, как он сидит во главе. Сдержанный. Немного уставший. Немного раздражённый. Терпит поздравления.
Он не написал. Ни ночью. Ни утром.
Телефон лежит в кармане пальто. Я чувствую его. Пустоту внутри него.
Я скучаю.
Прижимаю ладонь к стеклу. Холод пробирает сквозь кожу.
Я не могу быть его тенью. Не могу идти следом, шаг в шаг.
Я провожу пальцем по инею на стекле. Лёд крошится, осыпается.
У него могут быть дела. Люди. Обязанности. Мир не сжимается до размеров моего
