сделал динозавра из теста! — закричал Миша, показывая неопознанное существо с кривыми ногами.
— Красивый, — рассеянно ответил Демид, не сводя с меня глаз.
Миша, удовлетворённый, убежал в гостиную за чем-то ещё. На кухне наступила относительная тишина — только урчала кофемашина да где-то вдалеке гудел город.
Демид подошёл ближе. Очень близко.
— У тебя мука на носу, — сказал он тихо. — Где?
Он провёл пальцем по моему носу, стирая муку, но руку не убрал. Она замерла у моего лица, поглаживая скулу большим пальцем.
— Теперь чисто, — прошептал он.
Мы стояли посреди кухонного апокалипсиса. Вокруг — разбросанные продукты, грязная посуда, лужи соуса и горы сыра. Миша мог вернуться в любую секунду. Но мир сузился до его глаз, до его дыхания, до его губ, которые были так близко.
— Демид...
— Тсс.
Он поцеловал меня. Прямо здесь, на кухне, среди этого бедлама. И это было лучше, чем на крыше. Лучше, чем в спальне. Потому что это было — по-настоящему. Без подготовки, без романтики, просто жизнь. Наша общая, хаотичная, несовершенная жизнь.
Его губы были тёплыми, мягкими, настойчивыми. Я обвила руками его шею, притягивая ближе, забыв о том, что руки в муке и томате. Он, кажется, тоже забыл. Потому что когда мы оторвались друг от друга, на его рубашке остались мои отпечатки — мучные следы, как доказательство.
— Дядя Дема! Лика! А где форма для... — Миша влетел на кухню и замер. — Ой.
Мы отпрянули друг от друга, но недостаточно быстро. Миша смотрел на нас, и на его лице отражалась сложная гамма чувств — от удивления до подозрения.
— Вы что, целовались? — спросил он прямо.
Мы переглянулись. Демид кашлянул.
— Э... да. — Фу, — сказал Миша, но в его глазах плясали чёртики. — Целоваться — это же противно. — Тебе просто рано знать, — нашлась я. — Вот вырастешь — поймёшь. — Ни за что не буду целоваться! — заявил Миша. — Лучше лего собирать.
Он снова убежал, а мы остались стоять посреди кухни, глядя друг на друга и пытаясь сдержать смех.
— Нас застукали, — прошептал Демид.
— Как подростков. — Это потому что мы ведём себя как подростки.
Я рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь. Он обнял меня, не обращая внимания на муку, томат и прочие следы кулинарного бедствия.
— Знаешь, — сказал он мне в макушку, — я никогда не думал, что буду целоваться на кухне, посреди бардака, боясь, что ребёнок застанет. Но это... это лучшее, что со мной было.
Я подняла голову, заглянула ему в глаза.
— Правда? — Правда. Потому что это настоящее. Не придуманное, не постановочное. Наше.
Мы поцеловались снова — коротко, легко, как обещание.
— А теперь, — сказала я, отстраняясь, — давай доделывать пиццу, пока Миша не притащил всё лего на кухню.
— Давай.
Мы вернулись к готовке. Но теперь всё было иначе. Каждое движение рядом с ним, каждое случайное касание отдавалось теплом где-то глубоко внутри. Кухонный хаос больше не раздражал — он был частью нашего общего мира.
Пицца в итоге подгорела. Слегка. Но Миша сказал, что «так даже вкуснее». Мы ели за кухонным столом, втроём, и я ловила себя на мысли, что это и есть счастье. Не в пафосных ресторанах, не в романтических путешествиях, не в идеально выстроенных отношениях. А здесь — на кухне, с подгоревшей пиццей, с мукой на одежде, с этим удивительным мужчиной и его невероятным племянником.
После ужина, когда Миша мылся в ванной, Демид поймал меня в коридоре.
— Лика. — Ммм? — Я люблю тебя. Даже когда ты вся в муке.
Я улыбнулась.
— А я люблю тебя. Даже когда ты пытаешься командовать на кухне.
Он усмехнулся, притянул меня для ещё одного поцелуя.
— Это у нас теперь будет традицией? — Что именно? — Целоваться на кухне. Среди хаоса.
— Обязательно, — кивнула я. — Каждый день.
Из ванной донёсся крик Миши:
— Дядя Дема! А где моя пижама с динозавром?
Мы рассмеялись и пошли спасать вечер. Потому что это и есть семья. Не идеальная, не прилизанная. А настоящая. С мукой на щеках и поцелуями на кухне.
Глава 32. Паника Демида
Лика
После той ночи, после кухонного поцелуя, после Мишиного принятия нашей новой реальности я думала, что самое страшное позади. Что мы наконец-то доплыли до тихой гавани, где можно просто быть счастливыми.
Я ошибалась.
Всё началось с молчания. Демид ушёл на работу утром, как обычно, поцеловал меня на прощание (коротко, рассеянно), чмокнул Мишу в макушку и исчез за дверью лифта. Я не придала значения — мало ли, дел много.
Днём он не писал. Совсем. Обычно мы перекидывались сообщениями — короткими, ничего особенного, просто чтобы знать, что мы есть. А тут — тишина. Я списала на совещания.
Вечером он не пришёл к ужину. Прислал сообщение: «Задержусь на работе. Не ждите». Я накормила Мишу, уложила, прочитала сказку, а сама всё поглядывала на телефон.
Он вернулся, когда я уже задремала на диване в гостиной. Услышала щелчок замка, села, протирая глаза.
— Демид?
Он прошёл мимо, даже не взглянув.
— Устал. Иди спать.
— Ты ел?
— Не голоден.
И скрылся в кабинете. Дверь закрылась с тихим, но таким окончательным щелчком.
Я сидела на диване, глядя на эту закрытую дверь, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Такого не было уже давно. С тех самых пор, когда мы только начинали, когда между нами были стены.
Что случилось?
На следующий день повторилось то же самое. Утром — сухое «пока», вечером — сообщение о задержке, ночной приход, закрытая дверь. Миша начал спрашивать: «А где дядя Дема? А почему он не играет с нами?».
Я не знала, что отвечать.
На третий день я не выдержала. Дождалась его в прихожей, преградив путь в кабинет.
— Демид, нам нужно поговорить.
Он смотрел сквозь меня. Лицо — каменная маска, та самая, которую я ненавидела и которую он снял для меня несколько недель назад.
— Я устал, Лика. Давай завтра.
— Нет, — я не отступала. — Сейчас. Что происходит? Ты избегаешь меня. Ты не смотришь на меня. Ты прячешься в кабинете, как в первые дни. Я думала, мы прошли это.
Он молчал. Долго, очень долго. Потом провёл рукой по лицу — жест, который я выучила как признак сильной усталости или боли.
