своей собственной стопкой полотенец.
Раф выходит первым. Я вхожу, когда он уже лежит лицом вниз на столе, полотенце накинуто на нижнюю часть тела, а Колетт протягивает мне масло. Я медленно втираю его в руки и смотрю на распростертое тело Рафа.
Мы оба согласились, что от этого не отвертеться. Сильви позже спросит Колетт об этом. Как они? Показались ли ей... влюбленными? Это очередное представление.
Но совсем другого рода.
Я должна быть интимно осведомлена о нем, так что я подхожу и кладу руку на его плечо. Оно сильное под моей ладонью, кожа теплая.
— Я готова, — говорю я Колетт.
В нем так много всего. Она показывает мне, куда класть руки, чтобы разогреть кожу его спины и разгладить мышцы. Их у него больше, чем я думала. Углубления у лопаток, кожа натянута на широких плечах.
Я никогда не касалась ничего, кроме его руки. И одного быстрого поцелуя. Но это должно быть легко. Объективно говоря, он очень красивый мужчина. И объективно говоря, у него очень красивая спина.
Несправедливо, что мужчины могут иметь столько мышц. Когда я больше тренировалась, было трудно добиться видимого мышечного рельефа на руках, а вот он — с рельефными мышцами и очерченными плечами.
Он молчит. И напряжен.
Колетт замечает это, и я чувствую это в теплой коже под моими руками, в скованности его мышц. Колетт помогает мне определить узел напряжения, и я разминаю его под ее руководством.
— Тебе нужно меньше работать, дорогой, — говорю я ему самым сладким голосом. Прикасаться к нему не кажется сложным. Но должно бы, и это похоже на предательство моих собственных целей — так легко скользить руками по его теплой коже.
— Я принесу еще масла, — говорит Колетт. Она поворачивается, и я пользуюсь моментом, чтобы сильно надавить на узел напряжения.
Из-под массажного стола доносится приглушенный стон.
— Прости, — говорю я. — Слишком сильно?
— Идеально, — сквозь зубы произносит Раф. Это первый раз, когда он заговорил с тех пор, как я вошла.
— Ты так напряжен, — я вдавливаю большие пальцы в его трапеции, как показала Колетт, и наклоняюсь ближе. — Тебе стоит расслабляться больше. Строить козни меньше.
Раф не может повернуть голову. Но я слышу слова, хотя они тихие и пробормотанные.
— Тебе бы говорить.
Колетт возвращается со стеклянной бутылочкой цветочного масла.
— Вот. Сделайте честь.
Я улыбаюсь ей в ответ и показываю, чему научилась на спине Рафа. Я сама мягкость, такая заботливая и очень добрая, и не давлю слишком сильно, пока она наблюдает.
— Это фантастический способ укрепить отношения, — говорит она и переходит к массажу его икр, пока я сосредотачиваюсь на его спине. — Включите это в свой распорядок раз в неделю, и это сотворит чудеса.
— Отличная идея, — говорю я ей.
И это, вероятно, так, если вы настоящая пара.
Мои руки скользят по его широким плечам. Он досадно хорошо сложен. Он в основном сидит за столом. Я не знаю, зачем ему все эти мышцы.
Это расточительно.
И он целовал меня. Это было профессионально, кратко и абсолютно не тем, о чем мне следовало бы размышлять, лежа без сна в тишине своей спальни. Он целовал меня так, как держится сам. Сдержанно и расчетливо.
Никакой трещины в его фасаде не было.
Моя рука скользит вниз по его боку, над ребрами. Он слегка вздрагивает. Я задерживаюсь на его пояснице и смотрю на Колетт. Она не заметила. Она вдавливается в его икры.
Я смотрю на Рафа. Он щекотливый?
Я легко провожу рукой по тому же месту, но он больше не реагирует. Именно тогда я замечаю легкое изменение цвета. У него синяк на последней стадии, лишь немного темнее его кожи оливкового оттенка.
Синяк?
— Все в порядке? — спрашивает Колетт тем же мягким голосом.
Мои руки снова начинают двигаться, подальше от края полотенца и вверх по его спине.
— Да. Абсолютно.
Раф снова напряжен. Я инстинктивно вдавливаю большие пальцы в мышцы его плеч. Откуда у него синяк такого размера?
В конце концов Колетт говорит нам, что пора перевернуться. Она помогает поднять полотенце, а я отступаю на шаг, мои руки теплые от масла и его кожи. Раф переворачивается на столе и лежит лицом вверх, с полотенцем на нижней части тела.
Мне не должно быть важно, что под ним. В боксерских шортах он или полностью обнажен. Мне не должно быть ни малейшего любопытства. Не должно иметь значения, что он сложен, как греческий бог.
Или что он целовал меня, словно это была повинность, тогда как я надеялась, что он сломается. Ты испытываешь ко мне влечение. Я поставила на то, что это правда, но он сохранил самообладание.
Мерцающий свет в комнате играет на его коже и напряженном животе, слабых очертаниях пресса и широкой груди. Она испещрена темными волосками. У него тропинка из волос ведет вниз по животу, исчезая под полотенцем.
— Начнем с рук, — говорит Колетт. Она обходит стол. — Это отличное время, чтобы пообщаться с партнером.
Я беру его руку и держу ее в обеих своих. На этой руке у него перстень-печатка с едва заметной буквой B. Должно быть, из школы-пансиона, где он учился.
Его выражение лица тщательно бесстрастно, маска, которую, как я поняла, он носит, когда играет роль. Но его глаза...
— Ты в порядке, дорогой? — спрашиваю я его.
— М-хм, — говорит он. Это не тот Раф, который вчера смеялся над моей татуировкой с бокалом вина в руке. Это человек, который задраил люки и заперся наглухо.
Я провожу рукой вверх по его предплечью, повторяя движения Колетт.
— Расслабься.
— Я расслаблен, — говорит он, и это настолько явная ложь, что мои губы дергаются. Я смотрю на Колетт, но она не наблюдает за нами. Она умеет это — быть присутствующей и одновременно давать нам уединение. Я понимаю, почему Сильви так высоко о ней отзывалась.
— М-хм, — говорю я, передразнивая его. — Будь честен. Ты прямо сейчас думаешь о таблицах.
Он смотрит в потолок.
— Нет, не думаю.
— Хорошо, — я массирую его плечо и сосредотачиваюсь на движении, а не на его зеленых глазах при таком освещении. — Давай сделаем вид, что я тебе верю.
От Колетт доносится приглушенный звук, почти похожий на смешок.
— Тебе так же трудно расслабляться, как и мне, — говорит он мне. — Не думаю, что когда-либо видел, чтобы ты просто ничего не делала в течение целого часа.
Это правда. Я не знала, что он заметил. Я встречаюсь с ним глазами и не могу придумать ни единой фразы в ответ.
— Тогда это хорошо, —
