ничего, кроме пустого гнезда, наполненного перьями. Может ли утка перенести свои яйца в другое место? Стала бы
она? Да, сказал я себе сквозь нарастающий ужас. Да, она, должно быть, перенесла их поближе к озеру.
Тошнота поселилась в тот день и на следующий. Каждый раз, когда я мельком видел это пустое гнездо, я убеждал себя в невозможном.
Утки могут нести девять яиц. Они могли катать их... или… класть по одному в клюв. Они могли, верно? Они должны были. Я нуждался в них. Боже, как я в них нуждался.
Но они не могут.
Рейзор подтвердил это однажды вечером за ужином, когда упомянул о лисе, которую видел возле дома. С черствым безразличием он похвалил зверя за то, что тот позаботился об этой чертовой утиной проблеме.
Я разрыдался от правды, рыдая за столом из-за холодной суровой реальности, что этот мир был таким сломленным и жестоким, как я и боялся. В семь лет я понял, что нет ничего лучше того, что я знаю. Что хищники всегда будут охотиться и уничтожать все нежное и ценное.
Любовь и боль были синонимами.
И час спустя, запертый в темном сарае, я поклялся, что никогда не стану лисой или уткой. Я был бы стеной, тем, кто стоял бы между ними обоими, чтобы защитить любую крупицу добра, которую я мог бы найти в этом ужасном мире. Я бы поглотил боль, чтобы сохранить надежду на любовь.
Но это тоже было фантазией наивного мальчика. Потому что правда в том, что стены нет. Все мы либо лисы, либо утки — и даже это еще не вся история.
Годы спустя хищный взгляд Скарлетт МакАртур, когда она подходит к бару, снова напоминает мне об истинной правде нашего существования: все мы лисы или утки в мире, которым управляют волки.
— Ты не пришел в мой номер прошлой ночью, — говорит она укоризненным тоном.
— Мне пришлось поработать. — Я увеличиваю количество налитых в шейкер напитков, чтобы проиллюстрировать.
— Всю ночь? — Ее тон застенчивый, но я могу сказать, что она расстроена. Вероятно, она не привыкла к отказам.
— Вообще-то, да.
Я отхожу, чтобы передать мартини гостю, и принимаюсь за следующий заказ.
— Ну, тогда, может быть, мне нужно поговорить с моим отцом о твоих рабочих часах.
Я оглядываюсь, удивленный ее наивностью. Она знает, чем я занимаюсь, верно? Что я — бармен, в том же смысле, в каком ее отец «генеральный директор», а она...… Я даже не знаю. Чем занимается принцесса мафии, кроме того, что преследует своих подчиненных с титулованной фишкой на плече?
Полегче, Шоу. Ключевое слово — подчиненный. Она поверхностная, но это не значит, что она безобидная.
— Нет, спасибо. Мне нужны деньги, — вру я. Если она не имеет ни малейшего представления о реальных операциях своего отца, я, конечно, не собираюсь быть тем, кто будет ее просвещать.
Ее лицо надувается, и я снова ухожу, чтобы принести следующий напиток. Она все еще ждет с выжидающим видом, когда я вернусь, и мне приходится подавить вспышку раздражения. Она действительно так рассеянна? Может быть, и так, если никто никогда раньше не говорил ей «нет».
Думаю, я буду учить ее этому.
— Извините, что заставил вас ждать, мисс МакАртур, — говорю я официальным тоном. — Что вам принести?
Выражение ее лица меняется, когда до нее доходит отказ. Карие глаза изучают мои сквозь тусклый свет, но я сохраняю нейтралитет.
После нескольких секунд напряженного молчания ее пальцы сжимают дизайнерскую сумочку, которую она положила на стойку бара.
Ее взгляд становится холодным.
— По-видимому, ничего.
Я киваю и натянуто улыбаюсь.
— Приятного вечера, мисс МакАртур.
Она не отвечает и уходит.
13
ВОИНЫ И ВРАГИ
— И ты уверен, что тебя никто не видел? — Адриан спрашивает меня в пятый раз. Неужели он думает, что я бы стоял здесь, если бы они увидели меня?
Мама Эйч бросает на него раздраженный взгляд, как этого хотел я.
— Очевидно, что нет, — огрызается она, затем поворачивается ко мне. — Ты молодец, малыш. Что ты об этом думаешь? — спрашивает она Джулию.
Джулия рассматривает планшет, куда мы перенесли сделанные мной постановочные фотографии. Ее глаза тщательно изучают каждую деталь. И снова мама Эйч ценит вклад своей дочери превыше других. Даже несмотря на то, что Джулия в конечном итоге станет моим падением, какой-то извращенной части меня нравится наблюдать, как она берет контроль в свои руки. Она воин.
Она твой враг.
Да, и я уже решил, что если меня и казнят, то я хочу, чтобы это было сделано ее рукой. Я хочу покинуть этот мир, любуясь единственной прекрасной вещью, которую он когда-либо давал мне.
У нее перехватывает дыхание, когда она, прищурившись, смотрит на что-то на экране, и меня пронзает волна предвкушения. Она это видела. Должно быть, видела. Я подбросил ключ, надеясь, что кто-нибудь из них найдет его, но я боялся, что они упустят маленькую деталь. Мне следовало знать, что не стоит недооценивать эту женщину.
— Вот. Смотри. — Она поворачивает экран и увеличивает сторону одной из спортивных сумок.
На ткани вышита крошечная красная эмблема — важная деталь, за которую МакАртур должен стоять на коленях и благодарить меня. Он хочет лечь в постель с «Ред Лиф», но ни черта о них не знает. Если бы не я, весь его план относительно будущего его организации рухнул бы, не успев начаться.
— Картель «Ред Лиф», — шепчет Адриан с ноткой страха и благоговения в голосе.
— Ни за что, — шипит мама Эйч, выхватывая устройство у Джулии. Она напрягается, когда та наклоняется ближе. — Это... Нет. Как?!
Джулия качает головой. Адриан выглядит так, словно хочет спрятаться.
— Как, черт возьми, МакАртур связан с картелем? — кричит она, внезапно приходя в ярость. — И прямо у нас под носом, на нашей собственной территории! — Адриан отшатывается, когда она обращает свой гнев на него. — Приведите сюда Тайлера, сейчас же! Очевидно, моему бесполезному племяннику нужна доза реальности в выполнении его чертовой работы.
— Мама. Возможно, Тай не был... — Джулия замолкает под взглядом, брошенным в ее сторону.
— Нет. Мне надоело, что вы все валяете дурака и играете в классики на пляже, пока наши враги строят империю! Это тебе не гребаные каникулы. Это война. Твое наследие. МакАртур в шаге от того, чтобы украсть у нас все, а вы все слишком заняты, засунув большие пальцы себе в задницы, как хнычущие дети на игровой площадке! Ты, — говорит она, указывая на меня.
Я притворяюсь, что съеживаюсь от ее ярости.
