что-то типа того? Сама я вряд ли смогу докричаться, чтобы мне принесли хотя бы глоток воды.
Я бы с радостью сама за ним сходила, но даже просто дыша, понимаю, что не смогу сесть в постели, не говоря уже о том, чтобы выйти из палаты.
Повернула ещё немного голову туда, где предполагала увидеть дверь.
Дверь я увидела, но внезапно для самой себя вздрогнула и тут же облегченно выдохнула, увидев Матвея.
Он сидел на стуле. Руки скрещены на груди, ноги широко расставлены, голова опущена, глаза закрыты. Дремлет. Выражение лица серьёзное и вместе с тем ужасно вымотанное. Словно он не спал несколько суток.
Взглядом буквально прощупала его и ощутила ещё одно облегчение, когда поняла, что ранений у него нет. по крайней мере, на тех участках кожи, что не прикрыты одеждой.
Матвей, возможно, почувствовав мой взгляд, вдруг сделал протяжный долгий вдох. Поднял голову, покачал ею из стороны в сторону, разминая, вероятно, затекшую шею, и открыл глаза.
Мы встретились взглядами.
— Плюша, — хрипло обронил он и резко подался ко мне. Взял за руку, пальцами второй провел по волосам, убрав со лба прядь. — Очнулась, — выдохнул с легкой улыбкой.
Глазами он словно улыбался больше, чем губами.
Я попыталась что-нибудь сказать, но вышел жалкий шорох мятой бумаги.
— Попить? Сейчас.
Ловкими движениями рук он вынул из больничной прикроватной пластиковой тумбочки бутылку с водой, с щелчком открыл её. Из этой же тумбочки вынул длинную пластиковую трубочку и вставил её в бутылку. Поднес к моим губам, и я с огромным наслаждением сделала первый глоток.
Господи, как же хорошо!
От одного только глотка внутри меня будто цветы распустились.
Матвей придержал мою голову свободной рукой, помогая принять более вертикальное положение.
Блаженно закрыла глаза и буквально присосалась к этому священному источнику, заточенному в пластиковой бутылке. Глоток, ещё, ещё и ещё…
— Достаточно, — Матвея отнял бутылку, но в моих губах осталась зажата трубочка. Я возмущенно замычала. — Для первого раза хватит. Много тебе пока нельзя. Если врач разрешит, то я тебе пятилитровую баклажку принесу. Но пока хватит.
— М! — протестующе выдохнула я. Матвей забрал из моих губ трубочку, а я снова приняла позу трупа, в которой пролежала дней… — Сколько я без сознания? — голос у меня всё равно вышел скрипучим.
— Чуть больше суток, — он поставил бутылку на тумбочку, рядом положил трубочку. Придвинул стул ближе к моей постели и сел, вновь взяв за руку.
— А, ну тогда нормально. Как сестра? Мама?
— Они внизу, спустились поесть.
— Они в порядке? Без ранений?
— Всё нормально. С твоей сестрой уже начал работать психолог, а мама на успокоительных. Вроде, держится.
— Понятно, — выдохнула я плавно. Вроде, всё звучало хорошо, но мне очень хотелось увидеть своих родных я прикоснуться к ним, чтобы лично убедиться, что они в порядке. Я чувствовала тепло руки Матвея и его мягкие поглаживания моих пальцев. — Так это из-за тебя моей руке всё время было жарко? — спросила я с легкой улыбкой, насколько позволяла разбитая губа.
— Я бы и рядом был рад прилечь, чтобы ты и во сне чувствовала себя спокойно. Но кровать слишком узкая, а у тебя сломаны рёбра.
— Сломаны?! Блин! — чертыхнулась я. — Получается, меня теперь нескоро из больницы выпустят. А послезавтра уже Новый год.
— Отметишь потом, когда домой вернёшься.
— Нет. Так неинтересно. Новогоднюю ночь нельзя перенести. Это невозможно.
— В любом случае, тебе пока лучше подумать о своём здоровье. Сотряс, переломы, ушибы… Тебе здорово досталось, Плюша.
— Ладно, — обронила я, едва сдерживая слёзы. Понимаю, что действительно должна думать о своём здоровье, а не о ёлке и оливье, но всё равно до слёз обидно, что самый тёплый семейный праздник я проведу в больничных стенах внутри этой пустой палаты.
Будто наказана за что-то.
— Обещаю устроить салют и лично нарядить квартиру по-новогоднему к твоей выписке из больницы, — Матвей улыбался мне тепло. Даже тени усталости, залегшие под глазами, не мешали этим самым глазам светиться.
— А ты что такой добренький? — я нарочито подозрительно сощурила глаза. — Ты мне, вроде как, должен шею свернуть дополнительно к этим побоям за мой побег. Разве нет?
— Была такая мысля, — честно признался он, кивнув. — А потом я увидел тебя в крови, потом прицепленную к разным аппаратам жизнеобеспечения, размытые прогнозы врачей… Я, кстати, сейчас должен пойти сказать, что ты очнулась.
— Не надо, — взмолилась я тихо. — Они же по-любому с уколами придут.
— Ладно. Ещё минута, но потом я всё равно должен пойти и сообщить.
— Стукач, — буркнула я с деланной обидой.
— Я так ещё ни за кого не боялся, Плюша, — он притянул мою руку к своим губам и мягко поцеловал.
Скажу честно, меня этот жест очень тронул. Я совершенно точно превратилась в розовую лужицу и это было видно даже по лицу.
— Да ладно, — смущенно улыбнулась. — Может, спокойно жить бы продолжил. Как раньше без меня.
— Да какая это жизнь? Теперь, когда никто не треплет мои седые волосы ни на очке, ни на яйцах, уже как-то даже и не интересно, — усмехнулся он. Я хотела посмеяться, но рёбра прострелило ужасной болью. — Тише, Плюш. Тише. Пока без ха-ха.
— Тогда не смеши меня.
— Люша! — я не слышала, как в палату открылась дверь, зато голос взволнованной мамы услышала мгновенно. — Доченька моя! Я чуть с ума не сошла! Как ты нас напугала!
Мама бежала ко мне. Бледная. Видно, что похудела.
Матвей тактично отошёл в сторону, мягко уложив мою руку на постель вдоль тела.
— Мама! — только и успела обронить я за мгновение до того, как разрыдаться и утонуть в маминых объятиях, её тепле и таком родном запахе.
— Смелая моя! Я тобой так горжусь! Но больше никогда так не делай! — мама тоже говорила сквозь слёзы.
Нависая надо мной и мягко обнимая, она явно хотела обнять покрепче, но боялась причинить мне боль.
— О! Очнулась? — я услышала голос сестры. Открыла заплаканные глаза, чтобы увидеть её, и протянула в её сторону руку, тоже зазывая в наши плаксивые объятия. И она присоединилась к нам. И тоже стала плакать. — Дура, блин! — ругалась Олеся. — Нафига ты за мной попёрлась? Ненормальная, блин!
— Как же я по вам соскучилась! — улыбалась я, всхлипывая, и прижимая к себе обеих.
Глава 27. Рамзин
Недолго наблюдал за плачущим трио и решил уйти от греха подальше, пока сам не разрыдался.
Оставил Плюшу с её семьей, по которой она, очевидно, очень скучала.
Закрыл дверь в палату и, прислонившись к ней спиной, облегченно выдохнул.
Плюша очнулась. Помнит меня,
