а блики от огня делают его мышцы будто высеченными из мрамора. — Я не нашел здесь аптечку.
— Как это обычно и бывает, — ворчу я, копируя его манеру речи и снова оглядываюсь вокруг. — Кстати, где это — здесь?
Он вращает вилкой, обводя комнату.
— Думаю, это самогонка.
— Что это за хрень такая, «самогонка»? — умирая от жажды, я беру стоящую рядом с ним кружку со сколом и отхлебываю.
— Нет, ты же не хочешь…
Огонь обжигает мое горло, и я закашливаюсь, едва не выплевывая все обратно. Он похлопывает меня по спине и усмехается, пока я пытаюсь отдышаться.
— Самогонка, она же хижина самогонщика. Поколения бутлегеров обитали в этих горах еще до сухого закона. Ты справилась с самогоном лучше, чем я ожидал.
— Самогон, ага, — хриплю я. — Мы с Бенуа оба лишились бы наших алкогольных покерфейсов. Из чего они делают это пойло? Это хуже, чем «Ураганы» с Бурбон-стрит20.
Он кивает на зеленую доску, на которой как курица лапой кто-то нацарапал мелком «Месть По???», а ниже — перечеркнутые рецепты и списки ингредиентов. Как будто я в этом что-то понимаю.
— Я провалила начальный курс химии, — невозмутимо говорю я.
Он усмехается.
— Не правда.
— То, что ты про это знаешь так стремно, — стону я и провожу языком по нёбу. — На вкус будто кукуруза и медные монетки устроили тройничок с… — я снова кашляю, — медицинским спиртом.
— Дааа, я думаю, что не нашел аптечку, потому что тут уже есть «лекарство от всех болезней». Пейте на свой страх и риск.
Он отхлебывает из кружки и удовлетворенно втягивает воздух сквозь сжатые зубы, ставя ее рядом.
Позер.
Принимая вызов, я кривлю губы и хватаю кружку. В этот раз я выдерживаю его смеющийся взгляд, щурясь, пока пью. Вкус отвратительный, но тепло, наполняющее мои вены, довольно приятно.
Когда я ставлю кружку обратно, мое тело дрожит, будто от мороза, но я больше не чувствую боли, двигая лодыжкой. Я хмурюсь и осторожно вращаю стопой, а потом пожимаю плечами.
— Хм, надо отдать им должное. Мне и правда лучше, — я качаю головой, проверяя, как сильно могу дотянуть пальцы на ногах. — Хотя, я вообще едва ли что-то чувствую.
— Ииииии в этот момент и нужно остановиться, — ухмыльнувшись, он убирает кружку себе за спину. Затем протягивает мне бутылку из синего стекла. — Попробуй лучше вот это.
Я осторожно отпиваю из нее, но это чистая, вкусная вода.
— Боже, вот это освежает.
Он смеется и накладывает еще рыбы из фольги в мою тарелку.
— Это родниковая вода. Она здесь обычно идеально чистая, но я на всякий случай вскипятил ее и процедил, — он ставит передо мной тарелку. — Держи. Я убрал для тебя кости.
— Ээ, хм, спасибо, — от его доброты краснеют мои щеки.
Его рычание в ответ, должно быть, значит «Пожалуйста», и мы погружаемся в уютную тишину. Вилки слегка поскрипывают по тарелкам, огонь потрескивает, а над нашими головами бушует гроза. Обстановка заставляет мой разум блуждать, и пока Орион сосредоточен на еде, я могу разглядеть своего похитителя.
До этого я в последний раз видела Ориона Фьюри, когда мне было шестнадцать. Я зашла в кабинет родителей и увидела маму, в ужасе смотрящую в экран телевизора, и папу рядом с ней, пытающегося успокоить ее на французском. Документальный фильм назывался «Уайлды и Фьюри: Монтекки и Капулетти из Аппалачских гор». Довольно драматичное название, но мамин голос был полон слез, и я тут же забыла все придуманные шутки на эту тему.
— Это Уайлды с ними сделали? Как… о Господи, какой ужас. Самому старшему едва ли на год больше, чем нашим малышам.
Расследование вражды между Фьюри и Уайлдами было посвящено ветви «Кинга». Был показан список их преступлений и фотографий в полиции, а потом — выжженное дотла кладбище с почерневшими могильными камнями. В программе продемонстрировали размытый панорамный снимок, сделанный навязчивым фотографом, и переключились на изображение троих мальчиков Кинга Фьюри, выходящих из больницы.
Двое из них выглядели, как зеркальные отражения друг друга и стояли по бокам от младшего, чьи черные волосы спереди украшала белая прядь. Он шел зажато, будто ему в спину воткнули палку из железа, и братья помогали ему, хотя у одного и были забинтованы руки. На двоих были темные очки, но даже через них я могла разглядеть смесь гнева и боли, застывшую на лицах.
Самый высокий злобно посмотрел в камеру, сжав челюсть, и даже на размытых кадрах была видна угроза в его глазах. Если бы фотограф подошел хоть капельку ближе, мальчик бы без сомнений убил его на месте. Для парня его возраста, на его лице было слишком много ненависти, и это заставило меня вздрогнуть.
Чувство было такое, будто он смотрит на меня, и я таращилась на него в ответ, будто была с ним знакома. Потому что… так оно и было.
В моей голове пролетело похожее на странный сон воспоминание о встрече семей Труа-гард, когда мне было двенадцать. Родители никогда это не обсуждали, я, конечно же, не признавалась в том, что подслушивала, а Фьюри больше не приезжали в Новый Орлеан. И я обо всем забыла, стерла это из памяти, как это умеют делать дети.
Но теперь, когда мальчик смотрел на меня с экрана, я вспомнила любопытство и упорство на его лице, когда он снова и снова складывал и раскрывал нож, прежде чем проводить маму из зала, защищая ее.
— Это он? Орион? — прошептала мама, показывая на парня с ненавистью на лице. Она покачала головой. — Это невозможно, Сол. Они не могут забрать ее вот в такую жизнь. Использовать ее, как рычаг давления. Она не может стать их заложницей.
— Они заберут ее только через мой труп, ma muse. Верь в это.
В конце концов все осознав, я вскрикнула, и они оба обернулись, шокированные, и мама обо всем рассказала.
Они подтвердили, что соглашение мне не приснилось, но папа заявил, что я не должна ни о чем волноваться. Хотя Фьюри и Уайлды были опасны друг для друга, никто и пальцем бы не тронул меня в Новом Орлеане. Он был самым влиятельным человеком на Юге, Призраком Французского квартала, и он был готов любой ценой защищать свою принцессу. Я поверила ему. В моих глазах папа не мог ошибаться.
И все же, теперь я здесь. Одна в центре грозы в глуши, с тем самым человеком, про которого мне говорили, что он не опасен.
Но когда я ем приготовленную Орионом еду, пью воду, которую он для меня набрал и
