моя девочка спала рядом, а на ее кроватке для меня просто нет места.
Она не удивляется смене маршрута, не задает вопросов, но по тому, как она расслабляется в моих руках, понимаю, что она одобряет мое решение.
Анна Степановна без лишних слов приносит из комнаты внучки ее любимые мягкие игрушки, с которыми Таська всегда засыпает — паучка из Майнкрафта, аиста — символа «Люфтганзы», сувенир Антона из очередной командировки, — и маленькую подушку-свинку.
Тая улыбается и раскладывает свой зверинец вокруг своей подушки.
— Мам, почитаешь мне сказку? — просит она.
— Конечно, Таюш. Какую?
— Про мамонтенка, — смотрит она на меня, не моргая, а я чувствую, как у меня сжимается гортань и резко подкатывают слезы.
Выбор дочери невозможно понять неправильно.
— Я принесу, — дрогнувшим голосом сообщает свекровь и поспешно сбегает из комнаты, мне же приходится справляться с эмоциями здесь, при дочке.
Я ложусь рядом, придвигаюсь ближе к ней и обнимаю крепко-крепко. Чувствуя ее тепло, ее маленькое, быстро бьющееся сердечко, мне удается успокоиться, и я читаю ей сказку нормальным ровным голосом, но, когда дохожу до припева из песенки мамонтенка, все же срываюсь и продолжать не могу.
Таюша тихо заканчивает за меня:
— Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…
Глава 38
Не нужны мне твои камбэки
Еще один день мы с Таей проводим дома — я не иду на работу, она в школу, и мы вместе с ее бабушкой печем орешки и вафельные трубочки с вареной сгущенкой. У Анны Степановны это коронные сладости, которые бывают на каждом праздничном столе — любимые Антоном, кстати, — и мы напекаем две горы лакомств.
А наутро следующего дня Тая настаивает, чтобы пойти в школу. Мы со свекровью обе уговариваем ее остаться дома, но она упрямо стоит на своем.
Анна Степановна шепчет мне, что, может, так она хочет вновь почувствовать, что все нормально. Все как раньше, и ей нечего бояться. Возможно, но я… мне тяжело ее куда-то отпустить.
— Позволь ей, — убеждает меня мать Воронцова. — Если надолго запереть нашу девочку дома, она может начать бояться выходить на улицу. Совсем. Это не очень хорошо для ее неокрепшей психики. Ей, наоборот, нужно вернуться в ее обычную жизнь, в которой нет места страхам из-за пережитого похищения.
И я сдаюсь.
Мы вместе отвозим дочь в школу. Я иду с ней, хочу проводить до класса, но Тасюша запрещает мне.
— Мам, я не маленькая. Я сама дойду!
И я оставляю ее с тяжелым сердцем. Долго смотрю ей вслед, решительно идущую от ворот с рюкзаком за спиной и болтающимся длинным брелком-енотом, не обращая внимания на телефон, на который пришло какое-то сообщение. А когда читаю, невольно улыбаюсь и оглядываюсь.
«Не прожги дверь взглядом. Мы присмотрим за ней».
Костя здесь?
Сегодня он дежурный?
Верчу головой во все стороны, но не вижу ни одной машины поблизости, откуда нас можно было бы видеть. Но я и в прошлый раз никого не засекла, однако Константин был рядом.
И сейчас он тоже где-то тут. Он сам. Я чувствую. И только я об этом думаю, медленно проезжающая впереди меня машина мигает мне фарами три раза. Я улыбаюсь — увидела — и мигаю в ответ.
Набираю «Спасибо» и сжимаю телефон в руке. Костя на страже.
Мы возвращаемся домой, но, подъехав к дому, я вижу приткнутую у подъезда тачку Воронцова и его самого — заметив нас, он выходит из машины. Проезжая мимо, краем глаза замечаю на пассажирском сидении букет цветов — опять? — и коробку с тортом.
Он, что, пришел назад проситься?
Снова⁈
Или прощения просить? Думает, торт и цветы загладят все, что он нахимичил и в результате чего чуть не погибла моя дочь? Нет, пусть даже не мечтает.
Бросаю быстрый взгляд на свекровь — она, конечно же, рада сыну.
Я ее эмоций не разделяю, но грубить Антону не буду — только из уважения к ней. Но вежливость — это все, на что я способна по отношению к бывшему. И то через силу.
В глазах Воронцова читается много всего, и все это мне не нравится.
Подхожу к нему медленно, осторожно, надеясь, что ему хватит ума не заводить еще раз эту пластинку про «прости меня, прими обратно». И, чем ближе подхожу, тем сильнее чувствую, как во мне снова поднимается ярость. Как он смеет приходить сюда с подачками? Как, вообще, решился показаться после всего?
— Что тебе нужно, Антон? — мой голос звучит холодно, хотя внутри бушуют эмоции.
Он нервно переступает с ноги на ногу, то глядя себе под ноги, то снова на меня. Мне даже на секунду становится его жаль. Но это плохая жалость, унизительная.
— Поговорить, — отвечает, наконец и звучит на удивление уверенно. — Выслушаешь?
Я смотрю на него, раздумывая над ответом, ощущая одновременно желание немедленно прогнать его и потребность сказать «да» — не ради него, а ради себя. Чтобы высказать ему всё, что накопилось в душе, и закрыть эту тему.
Навсегда.
— Ладно. Идём, — выбираю я поговорить и иду к подъезду.
Антон наклоняется за букетом и тортом, я останавливаюсь.
— Не надо. Я не возьму твои цветы. Я еще в прошлый раз сказала тебе, что ничего от тебя не приму.
— И торт? — спрашивает, уже зная ответ.
— И торта не надо. Ничего не надо, Антон. Если хочешь, отдай своей матери. Ей ты должен очень много, а мне уже ничего.
В гостиной он нетерпеливо ждет, когда я усядусь на диван, и с места начинает:
— Я хочу быть со своей семьей.
— У тебя есть мама, будь с ней, — сразу отвечаю я, готовая к тому, что разговор пойдет именно об этом, и я не собираюсь стесняться в выражениях, чтобы донести до Воронцова простую мысль — он никогда не будет с нами.
Никогда.
— Я отдал ради вас свою фирму, я все потерял. Ради тебя и Таси.
— Нет, Воронцов, — я поднимаюсь, резко вспыхивая изнутри, как заспиртованная ватка, когда к ней подносят горящую спичку. — Ради нас ты не сделал абсолютно ничего. Если бы ты не пытался прикрыться нами, то не впутал бы в свои дела и отдавать ничего бы не пришлось. Ты просто искупил свой грех. Это меньшее, что ты должен был
