накостыляю по твоей тощей заднице! — рычит она. — Еще она мою невестку оскорблять будет. Не позволю!
В кафе воцаряется мертвая тишина.
Елена Анатольевна, видимо, только сейчас осознает, что связалась не с тем противником. Это тебе не яд изливать с милой улыбочкой, тут можно вполне реально получить по заднице. Она отшатывается:
— Тоня, скажи что-нибудь! Это же форменная наглость…
А мне вдруг становится весело. Да, именно весело! Потому что Ашхен Ваановна уделает ее как дважды два. Мать Алмаза — грузная и очень сильная женщина, я в этом убедилась, когда она вчера без всякой помощи отодвинула холодильник, чтобы проверить, вымыто ли сзади.
Елена Анатольевна, видимо, тоже понимает, что силы малость не равны. Она отскакивает на приличное расстояние, и уже оттуда плюется ядом:
— Думаешь, счастлива будешь после того, как бросила моего сына? Еще локти кусать будешь, стерва! Он поднимется, создаст свою фирму и разбогатеет. А ты приползешь к нему на брюхе со своим выродком, да только поздно будет!
Вот так слетает с людей мнимая интеллигентность. Куда что делось? Бывшая свекровь теперь похожа на уличную хабалку и ведет себя соответственно.
— Не смей так говорить о моем будущем внуке! — взрывается Ашхен Ваановна. — Хамка!
И тут Елена Анатольевна произносит роковые слова:
— Вашем внуке? Это Тоня вам так сказала?
Ну началось… Сердце проваливается в пятки. Все мои страхи материализуются в этой единственной фразе.
Спешно пытаюсь спасти положение:
— Я беременна от Алмаза, если вы еще не поняли, Елена Анатольевна!
О, сколько злобы в ее прощальном взгляде, сколько ненависти…
У нее аж перекашивается лицо.
— Шлюха! Я как чувствовала, что тебя надо гнать взашей!
С этими словами она разворачивается и стремительно покидает кафе, громко хлопнув дверью.
А я, красная как рак, вскользь наблюдаю, что за нашей перебранкой следили абсолютно все: и официант, замерший с подносом в руках, и молодая пара за дальним столиком, и пожилая дама с собачкой у окна.
Хочется провалиться сквозь землю.
Однако Ашхен Ваановна остается абсолютно спокойной. Она как ни в чем не бывало садится рядом со мной.
Вскоре чувствую на руке ее теплую ладонь, прикосновение неожиданно успокаивает.
— Плюнь да разотри, — говорит она с нотой заботы. — И перекрестись, что сбежала от такой семейки. Ишь ты, разбираться она за сына пришла. Если там такая мать, представляю, какой у нее сынок-корзиночка.
Вот уж точно, сынок-корзиночка, лучше и не скажешь.
Глава 32. Развод
Тоня
Наверное, так и появляются обоюдные секреты, потому что мы с Ашхен Ваановной решаем ничего Алмазу не говорить про стычку в кафе. Довольно скоро этот эпизод блекнет, стирается из памяти, замещается вагоном и маленькой тележкой других событий.
Мы с будущей свекровью и сестрами Алмаза потихоньку начинаем готовиться к свадьбе. Дни наполняются приятной суетой — выбираем ткани для платья, обсуждаем меню, составляем списки гостей. В доме постоянно пахнет свежей выпечкой, которой Ашхен Ваановна меня закармливает, приговаривая: «Ты такая худенькая, тебе нужно есть за двоих».
И вот наступает день, когда приходит время поставить жирную точку в наших с Димой отношениях. От одной мысли о новой встрече с бывшим мужем все в животе переворачивается, но деваться некуда.
Алмаз привозит меня к загсу, тому самому, где всего год назад мы с Димой регистрировали брак. Ирония какая-то — тогда я ехала сюда в белом платье, с букетом в руках и сердцем, полным надежд. А теперь…
Прошел всего год, но сколько всего изменилось! Здание уже совсем не кажется мне таким нарядным и величественным, как тогда. Серые стены, потертые ступени — все это я раньше не замечала сквозь розовые очки влюбленности. А повод, по которому я сюда приехала, прямо противоположный. Но я наконец-то обрету свободу, и больше ничто не будет связывать меня с прошлой жизнью. Это окрыляет.
Настроение портится, едва я вижу Диму, который уже поджидает меня на ступеньках. Как же он изменился! Худой, небритый, в мятой куртке — совсем не тот ухоженный мужчина, каким он обычно был.
— Давай, я пойду с тобой, — требовательно говорит Алмаз.
Он ведь тоже видит Диму.
Однако мне совсем не улыбается перспектива нового скандала между ними. Хочу просто зайти туда, расписаться в бланке, получить свое свидетельство, и на этом все. Без драм, без разборок, без лишних эмоций.
— Лучше я сама, — прошу Алмаза. — Туда и назад, скоро вернусь.
Он смотрит на меня неодобрительно, челюсть напряжена, но все же кивает:
— Ладно, жду тебя в машине. Но если что, звони.
Выхожу из машины, и холодный осенний ветер тут же забирается под куртку.
Встречаюсь взглядом с Димой. О боже, кажется, он в бешенстве! Глаза горят каким-то нездоровым блеском.
Когда подхожу к ступенькам загса, убеждаюсь в этом окончательно — вон как на скулах ходят желваки.
— Не могла без своего амбала приехать? — цедит он сквозь зубы. — Хоть сюда бы его не тащила…
— Я не тащила, он сам вызвался меня привезти, — отвечаю ровно, стараясь не показать, как меня коробит от его присутствия.
— Прилип, как банный лист к жо…
— Дима! Достаточно, — перебиваю я. — Пошли разводиться.
Толкаю тяжелую дверь загса.
Однако в холле нас ждет сюрприз — приличная очередь. Мы не одни пришли разводиться, перед нами еще пять пар. Все сидят молча, отвернувшись друг от друга, и атмосфера настолько тягостная, что хочется развернуться и убежать к Алмазу.
— По ходу дела, мы тут до обеда проторчим, — ворчит Дима, плюхаясь на банкетку так, что она скрипит под его весом.
— Может, они быстро? — с надеждой говорю я. — Там же всего-то расписаться и…
— Даже не надейся, быстро отстреляться не получится, — качает он головой. — Может, ну его?
— В смысле? — не понимаю я.
— Ну… Развод этот. — И в его голосе появляются вкрадчивые нотки. — Тонь, сама судьба говорит, что нам не надо разводиться. В самом деле, я до сих пор не понимаю, чего ты так психанула? Я же ничего такого не сделал, все поправимо…
От его слов меня буквально передергивает.
— Хватит! — резко обрываю я.
Не хочу с ним разговаривать. Не хочу, и все тут!
Мне мерзко и противно от того, как он на меня смотрит — как ни в чем не бывало, с этой своей самоуверенной улыбкой.
Действительно, что такого в том, чтобы выгнать беременную жену из дома? Совершенно ничего, поправимо же, можно, как собачку, обратно позвать. Вот только я не собачка.
Оглядываюсь на очередь, подмечаю, что пара перед нами начинает собачиться — тихим и каким-то люто ненавидящим шепотом обвиняют
