идиллическую картину портит встреча в обед. И не отменить ведь — партнеры из поднебесной, мать их. Там все должно быть по протоколу и выверено до самых мельчайших деталей, вплоть до рисунка на гребаных чашечках для чая и цветов, украшающих столы! Обещаю себе свалить оттуда при первой же возможности, а у самого от вынужденной разлуки с Дашкой душа не на месте. Не помогает и ее нарочито бодрая улыбка — по глазищам ведь вижу, что и ей расставаться не хочется. Только не сейчас, когда у нас едва все наладилось…
Всю встречу провожу как на иголках. Лыблюсь китайцам словно тот самый болванчик, а рука так и тянется к телефону. Как там Котова? Разум заверяет, что в полном порядке, занимается своей учебой, а встроенная чуйка вопит об опасности. Еле дожидаюсь окончания официальной части, торгую рожей на неформальной и через пятнадцать минут сваливаю к херам. Как магнитом тянет в рабочий кабинет, а на краю сознания назойливо звенит сигнализацией тревога.
В здание офиса врываюсь так стремительно, будто за мной стая бешеных псов гонится. Народ убирается с дороги, едва завидев. В огромном лифте еду один. И не удивляюсь этому факту, как только бросаю взгляд в зеркало. Ну и рожа! Не хватало еще только Дашку перепугать. А ей нервничать вообще-то нельзя.
Жеки на месте нет. И одно это уже видится недобрым знаком. Хотя помощнику и не положено штаны задницей протирать, пускай бегает, работает. А вот от вида собственного пустого кабинета сердце пропускает удар. Даже не знал до этого момента, что мой мотор может барахлить. Долблю себя кулаком в грудь, как заправский туберкулезник, но легче не становится.
Как гребаный Пинкертон осматриваю рабочее место Дашки, жадно цепляя любые детали. Ноутбук включен, хоть и ушел в режим ожидания, конспекты разбросаны по столу, пара книг раскрыта на середине. Все выглядит так, будто она вот-вот вернется. Наивная часть меня обзывается шизоидным параноиком, а та, которая владеет звериным чутьем, холодно замечает, что сумочки нет.
Набираю Тихоню — телефон вне зоны. Повторяю действие раз десять прежде, чем понимаю, что это не временный сбой сети. Еще и Жеки нет, спросить о Дашке не у кого! Звоню помощнику, но тот не берет. Пишет, что занят в банке.
— Паха! — рявкаю я, как маньяк, и наконец догадываюсь позвонить безопаснику.
Пусть лучше я буду выглядеть в его глазах съехавшим с катушек идиотом, чем с Дашкой и ребенком действительно что-то случится. Руки так и чешутся завалить всех, кого можно, тупыми заданиями, навроде обзвона больниц и отделений полиции, но тренированная годами выдержка помогает дождаться начальника СБ. Коротко во время звонка я описал ему, в чем затык, поэтому ко мне в кабинет Паха входит, раздавая указания по телефону.
— Система пропусков показывает, что твоя Котова покинула здание сразу после обеда, — сообщает он. — Сейчас камеры посмотрим.
Видеонаблюдение у меня только в коридорах и общих пространствах, в кабинетах я не снимаю. И в данный момент очень жалею, что такой идиот, пекущийся о душевном удобстве сотрудников. Какая нахер этика, когда Дашка исчезла?
— Твою мать! — реву я и смахиваю весь хлам со своего стола, когда равнодушный монитор показывает, как Дашка с перекошенным лицом вылетает из приемной и несется к лифтам. Грохот стоит на весь кабинет, но Паха и глазом не ведет. Вместо этого демонстрирует весь путь Котовой вплоть до выхода из здания. — Куда ее понесло?
— Узнаем, — решительно отвечает безопасник. — Что с ее телефоном?
— Выключен походу.
— Все равно пробьем на всякий случай.
И мы начинаем искать. Паха подключает своих знакомых и спецов, я зову девочек «принеси-подай» и реально усаживаю на телефон, обзванивать больницы. Бездействие убивает.
Довольно скоро обнаруживаем, что мой личный помощник — сука! — приложил лапу к исчезновению Дарьи. Об этом совершенно однозначно говорят камеры с улицы, захватившие часть крыльца и ближайший перекресток. А потом подтверждают и записи из наших коридоров. Бежит, урод, следом.
— Убью ублюдка! — мечусь я по кабинету, пока Павел работает.
Мысли то и дело возвращаются к Тихоне. «Что ж ты сбежала, милая? Да еще и с таким видом…» Хочется рвать и метать. Хочется крушить все вокруг и бить морды. Хочется материализовать волшебным образом урода и разорвать его голыми руками. Воздуха не хватает. Дергаю ворот рубашки и краем уха слышу, как заскакали по полу маленькие пуговицы. Похер. На все похер, кроме моей девочки! Я не то что пуговицы, я сердце готов с мясом выдрать, лишь бы с ней было все в порядке.
Весь вечер и ночь ищем. Жека пропал с радаров, сука! Дашки тоже нигде нет. Ни у бабушки, ни у знакомых, ни в общежитии универа. Я психую. Заливаюсь литрами кофе и игнорирую советы безопасника отправляться спать. Будь у меня нюх, а не чуйка, я бы землю отправился рыть. На всякий случай пробиваем моих родственничков. К счастью, они вроде бы не причем.
Утро. Мой кабинет все еще превращен в опер-штаб поисковой операции. Спецы работают, я уже тупо пялюсь в окно. Я во вчерашнем костюме. Пиджак давно потерян, брюки измяты, а рубашке с торчащими нитками место на помойке. В голове гулкая звенящая тишина, в глазах тонны песка, на сердце рубец размером с мою ладонь.
«Когда найдешься, Тихоня, наручниками к батарее прикую» — мысленно обещаю я ей, когда слышу короткое от Пахи:
— Нашли, выдвигаемся!
50. Дарья
Открываю глаза неохотно. В голове все еще плавает туман, его клочья мешают соображать нормально. Последнее, что помню — это как из последних сил дожидаюсь скорую, объясняю что-то врачам, а потом пустота.
Яркий свет режет глаза, они слезятся и не хотят открываться полностью. В месте, где я нахожусь, белые стены и белый потолок. Очень похоже на больничную палату, но слишком уж новенькую и приличную, будто в телесериале. В государственных больницах таких не бывает. Да и коек, кроме моей, я не вижу. Зато обнаруживаю, повернув голову, того, кого видеть совсем не хочется. С губ срывается хриплый разочарованный стон, и это привлекает внимание.
— Даша! — Зарецкий подскакивает со стула, на котором сидел, и в то же мгновение оказывается возле меня.
Отворачиваюсь. Нет сил смотреть на его исполненное лживым беспокойством лицо. Не поверю ему больше ни за что!
— Уйди, — дребезжу, как старая калитка, а по щекам снова катятся слезы.
— Почему?
