с небольшой, к счастью, высоты. Но все равно мое сердце каждый раз замирает и телефон в руке слегка дрожит. Они же выходят оттуда в полном восторге и, кажется, Костя наслаждается парком не меньше моей малышки.
Она сразу бежит к следующей точке на карте, а Костя опять берет мою руку и уже не выпускает. Ни когда мы втроем загружаемся в лего-поезд и проезжаем весь Миниленд по периметру, рассматривая все его лучшие экспонаты: Лондонский Тауэр, Эйфелеву башню, Статую свободы. Ни когда Тася присоединяется к просмотру какого-то шоу Ни когда они вдвоем затаскивают меня на американские горки, где уже я, а не Тася визжу — то ли от страха, то ли от восторга, — когда наш вагончик взлетает на высоту, а потом стремительно падает вниз.
Если бы не Костя рядом и не его крепкая ладонь, я бы ни за что не рискнула сюда залезть. Но его близость придает мне уверенности. Он как будто всегда знает, как сделать так, чтобы я чувствовала себя в безопасности.
И я чувствую.
И не перестаю улыбаться, глядя на них двоих — моя девочка светится счастьем, и это счастье подарил ей Костя, а не ее отец…
Я знаю, что все сделала и делаю правильно.
Воронцова больше нет в нашей жизни, а значит, тот ужас, что мы пережили за последние несколько месяцев, с нами больше никогда не повторится.
Костя, заметив, что я загрустила, заглядывает мне в лицо с немым вопросом, но я тут же качаю головой и улыбаюсь ему — «всё хорошо». И все на самом деле хорошо.
Идеально!
Когда на Земле пиратов Тася изъявляет желание посмотреть представление, мы с Костей оставляем ее на лавке перед сценой и занимаем удачно освободившийся столик у палатки с пончиками неподалеку. Тасин ободок с ярким бантом хорошо виден, и я спокойна за дочь.
Костя приносит мне какао с кусочками маршмеллоу, а себе черный кофе. Ставит стакан передо мной и говорит, помедлив:
— Ребята нашли Доминику в Словении.
Я перестаю перемешивать какао трубочкой и вскидываю глаза на него.
— А зачем вы ее искали?
Он пожимает плечами.
— Не знаю. По инерции, наверное. Раз сбежала — надо найти и вернуть. Хотя я знал, что ее не будут судить — ее причастность к похищению доказать невозможно. Нужны свидетели и улики, а их нет. Отец заявил, что она непричастна, его люди тоже отрицали ее участие. То, что она не один месяц крутилась рядом с вами, ничего не доказывает, она бы сказала, что просто хотела, чтобы ее сын познакомился с сестрой, и никакого обвинения ей бы не предъявили — не за что. А я… в общем, не хотел, чтобы она вышла сухой из воды, — он смотрит чуть виновато.
— Не надо, Кость. Не надо ей мстить. Арест отца уже достаточно большое наказание для нее. И она явно боится, раз живет не в Чехии, а в другой стране. И отец ее ребенка его не признает — она себя и так уже наказала.
Мой голос звучит сухо, без эмоций. Я ещё не до конца осознаю, что эта кошмарная история действительно закончена. Слуков получил свой максимальный срок — двенадцать лет в заключении, и его приспешники тоже. Они больше не смогут причинить вред ни мне, ни Тасе. И я не хочу никакой охоты на ведьм. Хочу забыть все и жить дальше.
— Кстати, про отца. Воронцов действительно отец Мартину, в этом чехи его не обманули. Когда мы схватили Доминику, обыскали, и нашли в сумочке сделанный тест. Она, видимо, собиралась показать его Антону, а, может, и показала. Я точно не знаю.
— Я не сомневалась в этом, — киваю. — Анна Степановна говорит, что Мартин — копия Антона. Она не могла ошибиться. И в совпадения такие я тоже не верю.
Вспомнив о свекрови, достаю телефон и отправляю ей и своим родителям заодно фотографии Таи — традиционный фото-спам.
Они отвечают сразу. Мама присылает заборчик из четырех своих любимых смайлов с глазами-сердечками, а сообщение от Воронцовой более содержательно:
«Моя красавица! Так счастлива! А ты, Полюшка?»
«Я тоже. Очень», быстро набираю ответ. «Вы как, Анна Степановна?»
Сразу после того, как у нее взяли показания и после свидетельства в суде, свекровь вернулась обратно в Торопец, в квартиру подруги-соседки, которая ее заждалась.
«Все хорошо у меня, не переживай».
Я хочу спросить, общается ли с ней Антон, но не решаюсь — зачем бередить раны несчастной матери? Вместо вопроса пишу другое:
«Когда мы вернемся из путешествия, приезжайте к нам в гости. Тася будет рада».
«Обязательно приеду. Поцелуй ее от меня».
Я выполняю просьбу сразу, как дочь подбегает к нам после шоу. Встает между нами и берет обоих за руку.
Мы идем все вместе, как семья.
Настоящая семья. Из тех, которые — по Толстому — счастливы одинаково.
Эпилог
Когда-нибудь…
Три дня подряд мы с утра до вечера проводим в Леголенде, пока действительно не посещаем все аттракционы и шоу, которые выбрала Тася, а на четвертый, полные впечатлений, садимся на поезд в Копенгаген.
Столица поражает нас своей красотой и уютом.
Костя проложил маршрут по самым знаковым достопримечательностям — статуя Русалочки на набережной, городская ратуша в центре, канал Ньюхавн, слоновьи ворота у старого завода, красивейшие дворцы и шикарные парки.
И в одном из парков, когда восторженная Таюша убегает резвиться с другими детьми в пешеходном[1] фонтане, мы с Костей присаживаемся на скамейку под дерево с густой кроной.
Смотрю на Тасю, бегущую между струями воды, её звонкий смех сливается со смехом других детей и буквально вибрирует в воздухе, и чувствую, что счастье переполняет меня. Я сама готова присоединиться к малышне, броситься в гущу и тоже резвиться в этих веселых разноцветных струях, играть с ними, убегать и, наоборот — ловить воду руками и смеяться, или встать на одну из дырочек в полу, чтобы остановить поток. В душе у меня такое острое ощущение щемящего восторга, что, мне кажется, я не справлюсь с ним.
Ему нужен какой-то выход, а я его не нахожу.
Смотрю сбоку на Костю, который тоже во все глаза смотрит на Тасю, и они светятся счастьем.
— Спасибо, — говорю ему тихо, просовывая руку под его локоть и прижимаясь крепче к его сильному телу. — Спасибо за это путешествие и за счастье, которое ты даришь нам.
Он поворачивает
