Маша проносится мимо на белом коне с золотой гривой.
— Не узнает. Мы ведем себя идеально.
— Ты третий раз за минуту посмотрела на мои губы.
Отворачиваюсь, чувствуя, как вспыхивают щеки, и этот румянец невозможно списать на мороз, потому что мороз не бывает таким жарким.
— Неправда, — бормочу.
— Правда, — и его голос звучит так мягко, так тепло, что хочется развернуться и поцеловать его прямо здесь, у карусели, на глазах у случайных прохожих и Маши на белом коне.
Не целую, конечно.
Маша слезает с карусели и тащит нас к колесу обозрения. Влад покупает билеты, и мы садимся втроем в одну кабинку. Маша прижимается носом к стеклу, когда кабинка начинает подниматься.
— Смотрите! Вон наш дом! И школа! И... нет, это не школа, это что-то другое. Но там рядом школа!
Кабинка поднимается выше, город раскрывается внизу — белый, солнечный, с крошечными фигурками людей на тротуарах. Маша перебегает от одного окна к другому, а Влад сидит напротив меня, и здесь, в замкнутом пространстве кабинки, мы можем позволить себе чуть больше.
Он протягивает руку и касается моего колена. Просто кладет ладонь и оставляет ее там, пока Маша не смотрит. Тепло его руки проникает сквозь ткань колготок, и я накрываю его ладонь своей и переплетаю пальцы, и мы сидим так, пока кабинка медленно ползет к вершине, и мир внизу становится маленьким и незначительным.
Маша оборачивается, и мы разжимаем руки одновременно, синхронно, как заговорщики.
— Там парк! — показывает она в окно. — И озеро! И уточки! Можно мы их покормим?
— Они улетели на юг, Маш.
— Не все! Некоторые остаются! Я читала!
После колеса — горки. Маша скатывается вниз, визжа от восторга, а мы стоим внизу и ждем ее, и он наклоняется к моему уху.
— Ты замерзла?
— Нет.
— У тебя нос красный. Я бы согрел, но…
— Влад.
— Что?
— Перестань.
— Не могу, — говорит просто, и его дыхание обжигает мочку моего уха, и внутри у меня все переворачивается, и я делаю шаг в сторону как раз в тот момент, когда Маша подбегает к нам, волоча за собой ледянку.
— Еще раз! Нет, два раза! Нет, пять!
— Один, — Влад поднимает палец. — И потом обедать.
Она катается три раза, потому что торговаться Маша умеет лучше некоторых бизнесменов, и мы стоим рядом, и я чувствую, как его мизинец цепляется за мой…
Потом он убирает руку, потому что Маша бежит к нам, и я невольно делаю полшага вправо, создавая между нами приличное расстояние.
— Я голодная! — объявляет Маша, раскрасневшаяся, с мокрой челкой, вылезшей из-под шапки. — Очень-очень!
Идем в кафе у выхода из парка. Уютное, с деревянными столами и большими окнами, через которые видны заснеженные дорожки и детская площадка. Маша заказывает пасту и горячий шоколад, я — салат и чай, Влад — стейк и черный кофе.
Мы сидим друг напротив друга — Влад и Маша по одну сторону, я — по другую, — и я ловлю себя на том, что веду себя подчеркнуто отстраненно. Смотрю в тарелку, в окно, на Машу, на официантку, на картину на стене — куда угодно, только не на него. Потому что если посмотрю — он увидит, и я увижу, и Маша увидит, как мы друг на друга смотрим, и все наши усилия по конспирации рухнут…
Влад, кажется, делает то же самое. Режет стейк с преувеличенной сосредоточенностью, отвечает на Машины вопросы односложно, и только когда она отвлекается на телефон, позволяет себе быстрый взгляд в мою сторону — обжигающий, мгновенный, от которого у меня подкашиваются колени даже сейчас, когда я сижу.
Маша откладывает телефон и берет кружку с горячим шоколадом обеими руками. Делает глоток, ставит кружку, и я вижу на ее верхней губе шоколадные усы, и тянусь через стол с салфеткой, чтобы вытереть.
— Я сама, — отмахивается она, но берет салфетку и вытирает кое-как, размазывая шоколад по щеке.
Я тянусь снова, и в этот момент Влад тоже тянется — дать ей другую салфетку — и наши руки сталкиваются над столом. Мы оба отдергиваем руки, и оба смотрим в разные стороны, это так неловко и так очевидно, что повисает пауза.
Маша вытирает щеку. Кладет салфетку. Смотрит на Влада. Потом на меня. Потом снова на Влада.
И вздыхает.
Так по-взрослому вздыхает, с таким терпеливым усталым выражением на лице, что у меня на секунду останавливается сердце.
— Ладно, — говорит она, складывая руки на столе. — Я все поняла.
Внутри у меня все обрывается. Смотрю на Влада, он смотрит на меня, и в его глазах — тот же ужас, который я чувствую.
— Что ты поняла, малыш? — спрашивает он, голос звучит нормально, может быть, чуть напряженнее обычного.
— Все, — повторяет Маша и берет вилку, накручивая пасту. — Я не маленькая, пап.
— Маша, о чем ты…
— О вас, — она поднимает глаза и переводит взгляд с него на меня и обратно. — Вы весь день друг от друга отскакиваете. Как мячики. Я подхожу, вы в разные стороны. Я отхожу, вы опять рядом. Думаете, я не вижу?
Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что не могу. Горло сжалось, и ладони вспотели, и мне хочется спрятаться под этот деревянный стол и остаться там навсегда.
— И утром, — продолжает Маша невозмутимо, накручивая пасту с видом человека, который ведет светскую беседу. — Женя была в твоей футболке, пап…
Влад откидывается на спинку стула и закрывает глаза на секунду. Его кадык дергается — сглатывает.
— Маша, — начинает он.
— Если вы боитесь моей реакции, — она перебивает его и кладет вилку, — то зря. Я люблю вас обоих, — говорит Маша. У нее серьезный тон, ровный, без детского кривляния и капризных ноток. Так говорят взрослые, когда произносят что-то важное и хотят, чтобы их услышали. — Я люблю тебя, папа. И я люблю Женю, пап. И мне будет очень хорошо, если между вами все будет хорошо.
Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, и вытираю ее быстро, пока Маша не заметила, но Маша замечает все, конечно она замечает, и ее лицо на секунду смягчается.
— Только не плачь, Жень, — говорит она. — А то я тоже заплачу, а у меня тушь.
— У тебя нет туши, — хриплю.
— Ну вот когда будет, я буду готова не плакать, — и она ухмыляется, и этот проблеск обычной, привычной Маши разряжает напряжение, и я тихо выдыхаю, и Влад рядом с ней тоже выдыхает.
Маша берет свою кружку с шоколадом, делает большой глоток, ставит на стол и поворачивается ко мне.
— Женя, переезжай к нам.
