темно-красным, пышным и декадентским.
— Это свадебное белье, — говорит она.
На ней корсет. Это тугая, почти прозрачная вещь, которая украшает ее стройную фигуру и поднимает изгибы груди. Между ног — крошечный треугольник белого шелка, и он чертовски просвечивает. Тонкое кружево облегает ее бедра, удерживая его на месте.
Это сокрушительно.
Свадебное белье предназначено для того, чтобы его медленно разворачивали и наслаждались. Носить только для одного мужчины. Для меня. Но это не по-настоящему. Я не буду разворачивать ее, как подарок. Я заставляю себя отвести взгляд.
— Ты это надела для меня, да? — спрашиваю я. Если она услышит боль в моем голосе, то услышит и ложь. — Прости, что разочаровал.
Она выходит из платья.
— Я тебя привлекаю, признаешь ты это или нет.
— Только когда есть публика, Уайлд, — я подхожу к комоду и снимаю свои винтажные часы «Artemis». Врать легче, когда ее красота не смотрит мне в лицо. — Ты не в моем вкусе.
— А какой у тебя вкус? — ее голос насмешлив. — Кто-то совершенно покорный? Женщина, которая будет стоять на коленях перед твоим троном и целовать твое кольцо?
Я расстегиваю пуговицы на рубашке.
— Женщина, у которой фамилия не Уайлд.
Она закатывает глаза и поворачивается к стойке с рубашками. Вид ее задницы в этих стрингах поражает меня, как стрела в грудь. Она округлая и идеальная, и, черт возьми, жар устремляется вниз. Я наполовину возбужден за одну секунду.
Не. Для. Меня.
— Представь, как скучна была бы твоя жизнь без меня! — говорит она.
— Представляю. Ежедневно, — бормочу я. В висках стучит. — И не воруй еще одну из моих рубашек.
— Уже поздно, — говорит она, роясь в ящике. — И это не воровство, когда мы законно женаты.
— Это воровство, когда мы подписали обширный брачный договор, — я стягиваю с себя одежду и достаю футболку из комода. Обычно я сплю в боксерах. Но сегодня вечером придется найти пару спортивных штанов, иначе она увидит доказательства моего влечения.
Она исчезает в ванной. Я пользуюсь временем, чтобы сменить штаны, и направляюсь к открытым окнам. Еще не все легли спать, из сада доносятся звуки.
Я закрываю окна. Уже почти три часа ночи, и темнота снаружи полная, что редко бывает летом.
— Нам нужны основные правила, — объявляет Пейдж. Я оборачиваюсь. На ней теперь одна из моих футболок, низ касается ее длинных бедер. Волосы заплетены в светлую косу, и она вытирает глаза, снимая макияж.
Слава богу, этого белья больше нет.
— Ты ненавидишь правила, — говорю я.
— Да, но на сегодня они нам нужны, — она наклоняет голову. — Ты займешь диван?
Я поднимаю бровь.
— Ты имеешь в виду шезлонг в углу? Он недостаточно большой ни для одного из нас. Нет. Я не буду.
— Это не очень по-рыцарски, — она откидывает одеяло на моей кровати и отбрасывает салфетку. — Думаю, ты рыцарь только на публике.
— Как ты добра только на публике?
— Да. Именно так, — она откидывает одеяло и скользит в кровать. И этот образ возбуждает почти так же сильно, как и белье. Пейдж с головой на моей подушке, укрытая под одеялом.
— Оставайся на своей стороне, и я останусь на своей, — говорит она.
Я откидываю одеяло.
— У меня нет интереса пересекать ров.
— Хорошо, — говорит она. — Мы не будем обниматься.
Это заставляет меня рассмеяться. Я выключаю свет, и комната погружается во тьму. Иногда она так много спорит, что я думаю, она делает это ради забавы. Чтобы отвлечь и себя, и меня тоже.
— Это не была шутка, — говорит она, но я слышу это и в ее голосе тоже.
— Знаю, — говорю я. — Не волнуйся. Я бы предпочел обнять кактус.
Мгновение тишины.
— Это было довольно необычно для тебя. Ну, в смысле метафор.
— Я немного перебрал с выпивкой.
— Я тоже.
— Спокойной ночи, Уайлд.
— Спокойной ночи.
Я просыпаюсь с головной болью.
Она давит на виски, как тиски, несмотря на мягкую подушку и теплое одеяло. Очень теплое одеяло. Я открываю глаза на полу яркий дневной свет, который всегда заливает эту спальню летом.
И все, что я вижу — золото.
Пшеничного цвета волосы покрывают мою грудь, вырвавшись из плена косы. Моя рука обнимает ее талию, и она наполовину лежит на мне. Ее нога переплетена с моей, и я держу ее крепко.
Она поднимает голову от моего резкого вдоха.
Черт. Какое там оставаться на своей стороне.
Или ей на своей.
Я снова закрываю глаза. Все болит. Головная боль, ноющая боль от драки две ночи назад, и ее сладость, прижатая так близко.
У меня стоит.
Снова.
Это начинает превращаться в чертовски реальную проблему рядом с ней. Она тоже не должна это заметить. Я никогда не отделаюсь от ее насмешек, если она заметит, и, несмотря на то что знаю, что она хочет меня больше, чем показывает, я не могу позволить ей выиграть в этом.
Я отворачиваю бедра и убираю руку с ее талии. Пейдж слегка поворачивает голову. Ее волосы — это золотой беспорядок, позолоченный солнечным светом, и веснушки рассыпаны по носу.
Она открывает глаза. В этом свете они выглядят более каштановыми.
— О, — шепчет она. В этом есть намек на мягкость, и ее губы полные и так близко. Теперь я знаю, каково это — целовать их. Чувствовать, как ее твердость тает, и ее вкус на моем языке.
— Утро, — бормочу я.
Ее рот открывается от шока, и она откатывается от меня.
— О боже! — говорит она. — Мы лежим посреди кровати. Похоже, никто из нас не остался на своем месте.
Я сажусь.
— Да. Вот именно.
Она зарывается лицом в подушку и бормочет что-то.
— Если хочешь, чтобы тебя услышали, предлагаю говорить со мной, а не вниз, — мне нужно встать. Пойти прямиком под холодный душ. Но только если она не смотрит.
Она не должна знать, как на меня влияет.
— Я хочу притвориться, что этого никогда не было, — говорит она, голос кристально ясный. — Мы не... я не...
— Обнимала своего нового мужа? — спрашиваю я. Я использую это слово так же, как она вчера вечером, словно это что-то грязное. Так и должно быть. Потому что мне не должно нравиться ощущение ее в моих объятиях или вес ее головы на моей груди.
— Ух. Не используй это слово, — она с силой выдыхает. — Мы хотя бы пережили ночь.
— Смутно оскорбительно, что ты думала, что не переживешь.
— Правда? — ее голос становится ярче. — Оскорблять тебя — мое любимое хобби.
Я смотрю на нее через плечо и тут же
