бедру и наклонившись с отверткой в руке, пытаясь что-то выцарапать.
— Ты раньше это делала? — поинтересовался он.
— Занималась гравировкой? Нет, я же не из пятнадцатого века, — давалось ей это с трудом. Хорошо, что в ее имени было только три буквы, иначе пришлось бы им тут встречать астронавтов в космосе.
— Я имел в виду, вешала ли ты замок любви.
Она подняла голову и покачала ею.
— Нет, — она почти готова была продолжить дальше царапать свое имя, но затем снова заговорила. — А ты?
— Non, — ответил он.
— Потому что ты считаешь их чем-то вроде граффити? — спросила она.
— Нет. Потому что вешать закрытый замок с кем-то… это словно…
— Брак? — ухмыльнулась Ава. Жюльен потряс головой.
— Нет, это словно… пытаться заставить мир остаться прежним. Пытаться контролировать Судьбу.
— Вау, — отозвалась Ава, переходя к букве «В». — Ты и правда глубоко обо всем задумываешься. Я считаю, что большинство людей, вешающих замок со своими инициалами на мост, просто делают жест любви… заверения… заявить о единстве. Неважно, останутся ли они вместе на всю жизнь, главное, что в тот момент, они верили, что так и будет.
Неужели она только что это сказала? Говорила о любви? Она не решалась посмотреть на Жюльена. Он вероятнее всего ухмылялся, осознавая, что она пролила лучик света на лагерь «истинной любви».
— Ты свое имя пишешь.
— Да. Только свое, и если мои пальцы не закоченеют, я еще собираюсь написать дату на другой стороне. Потому что мой замок любви посвящен мне и никому больше, — она сделала вдох. — Я рисовала сегодня утром.
— Да?
— Ага, не осознавая этого. Дебс ела свои яйца бенедикт, а я думала о Гоа, и внезапно на моем листке оказалась довольно-таки впечатляющая и злая карикатура на мать.
— И что ты почувствовала?
— Что возможно могу устроиться на работу в Марвел, если захочу.
Он улыбнулся.
— Новые начинания, Мадонна. Возможности из всех возможностей.
Ава кивнула.
— Да… так что этот замок любви… для меня и моей веры в себя, — заключила она, царапая палочку у последней буквы «А». — Это мое послание. Только мне одной.
Она глубоко вдохнула. Ее взгляд скользнул от замка в руках к виду внизу — зеленый газон перед башней, засыпанный снегом, сотни крыш, машины и люди, казавшиеся не больше снежинок, кружащих в небе вокруг.
— Это про то, как я люблю себя. Стою здесь, независимая ни от кого. Не в самолете на Гоа, чтобы угодить матери, не на скучной работе. Не в отношениях, где мне изменяют, — она подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Это про то, что я в Париже, пусть и одна, но с кучей возможностей перед собой.
Вздох, сорвавшийся с её губ, прозвучал неожиданно радостно, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь восторга.
— Вот почему я это делаю. Только для себя, — улыбнулась она. — Чтобы ценить себя.
И она действительно верила в свои слова. Ей нужен был новый старт, и независимо от того, считал ли Жюльен эту идею глупой, повесить замок на вершине Эйфелевой было жизнеутверждающе. Она продела металлическую дужку сквозь ограду и уверенно ее защелкнула.
— Готово, — сказала она, потянув за замок, чтобы убедиться, что он закрыт. — Неважно, останется ли он тут на неделю или на сотню лет… Я буду помнить момент, когда я его повесила.
Она улыбнулась ему.
— Думаешь, я поступаю эгоистично, да?
Жюльен потряс головой.
— Нет, Мадонна.
— Ну, может, немного. Но думаю, в данный момент мне стоит таковой быть, — она посмотрела на город внизу. — Всю жизнь я делала что — то для других людей, не делая ничего ради себя. Настал момент брать свою жизнь под контроль.
Он улыбнулся.
— Я не считаю, что это эгоистично, Мадонна. Это пробуждение, — он сунул руку в карман своего пальто. — А это благое дело.
Он вытащил еще один замок. Она ахнула.
— Так ты все-таки купил себе!
— Возможно.
— Возможно? Я же его вижу, Жюльен, — она протянула ему отвертку.
— Не знаю, почему я это делаю, — признался он. — Потому что по сути дела, это бессмысленно.
— Но ты веришь в волшебство фотографии и истинной любви. Почему ты не можешь вложиться немного в это?
— Я так и делаю, Мадонна, — он начал царапать свое имя. — Лишь бы твой замок любви не провисел в одиночестве десятилетиями, вызывая сочувствие у бродячих котов и мастеров-гравировщиков.
Она ткнула его в плечо
— Не смей вешать замок рядом с моим из жалости, — пригрозила она.
— Ну вот, — сказал он, сдувая металлические стружки со своего замка и любуясь проделанной работой.
Ава посмотрела на выцарапанное имя из идеальных букв, отличающихся от ее крупных каракулей.
— Ты уже делал это!
— Что?
— Посмотри, как аккуратно! — воскликнула она. — Ты занимаешься гравировкой… тайно… когда не фотографируешь.
Жюльен рассмеялся.
— Клянусь, что нет, — улыбнулся он. — Позволишь мне повесить свой замок рядом с твоим?
— При одном условии.
— Да-да?
— Когда я вернусь в Англию, ты должен подниматься сюда минимум раз в неделю, чтобы убедиться, что они все еще на месте.
Он потряс головой.
— Ты серьезно?
— Да! Помню, что сказала, мне без разницы, сколько он тут провисит, но не хочу думать о том, как здоровенный муниципальный работник с болторезом будет ломать мое воспевание себя.
— Ты с ума сошла, — подытожил Жюльен.
— Пообещай мне, — сказала Ава. — Если бы мы сейчас были в Англии, на полпути к вершине Блэкпульской башни, я бы согласилась на такое.
— Мне казалось, ты говорила, что живешь в Лондоне.
— Так и есть.
— Блэкпул далеко от Лондона. Это я знаю.
— Пообещай мне, — вновь сказала Ава.
— Ну хорошо, — ответил он. — Обещаю.
— Отлично, — удовлетворенно произнесла она. — Можешь повесить свой замочек рядом с моим.
Под ее взглядом он зацепил дужку замка за ограждение и защелкнул его рядом с тем, что повесила Ава. Она вздохнула, глядя на их замочки на фоне зимнего Парижа.
— Интересно, что подумают люди, которые захотят сделать селфи на этом месте. Как думаешь, заметят ли они замки и будут гадать, кто мы такие?
— Нет, только если это не conseil, который пришел их срезать.
— Хватит! — рассмеялась она.
— О чем ты хочешь, чтобы люди думали, Мадонна? — спросил ее Жюльен.
Ава оперлась локтями на ограждение и посмотрела на город.
— Я хочу, чтобы они думали: Ава и Жюльен когда-то здесь стояли, и им нравилось это место, — она сделала вдох. — И они будут представлять меня похожей на Энн Хэтэуей, а тебя будут представлять, как… кто самый известный француз? Все еще Давид Жинола?
— Серьезно? — он приподнял одну бровь.
— А кем ты хочешь быть? — спросила она. — Знаю…
