class="p1">Потому что это был разумный аргумент, а спорить с разумным аргументом неудобно, даже если очень хочется.
— Ненавижу, когда ты прав, — сказала она.
— Привыкай, — ответил Паша.
— Не наглей.
Я устало опустила голову на стенку машины скорой.
— Вы все ужасные.
— Зато живые, — сказала Ника.
И это почему-то стало главным итогом дня.
В больнице меня знали и это было очень неудобно.
Потому что одно дело — работать здесь в белом халате, уверенно идти по коридору, держать в голове анализы, операции, назначения, графики, чужие жизни. И совсем другое — сидеть на каталке с разбитой губой, грязными коленями и спецназовцем рядом, который выглядит так, будто готов уволить весь медицинский персонал за недостаточно быстрый осмотр.
— Громов, отойди от врача, — сказала я.
— Я не мешаю.
— Ты стоишь у него над душой.
Молодой травматолог, которого я знала по ночным сменам, кашлянул.
— В принципе, немного стоит.
Паша медленно посмотрел на него.
Травматолог тут же добавил:
— Но очень корректно.
Я закрыла лицо рукой.
— Господи.
Ника сидела на стуле в углу и пила кофе из автомата, выглядя как человек, который готов пережить нервный срыв, но только после кофеина.
— Маш, не дергайся, — сказала она. — Дай человеку побыть грозной мебелью.
— Грозная мебель мешает диагностике.
— Зато красиво вписывается в интерьер.
Паша посмотрел на Нику.
— Ты всегда такая?
— Нет. Сегодня я сдерживаюсь.
Травматолог явно хотел исчезнуть, но профессиональный долг не позволял. Он осмотрел колено, обработал губу, проверил реакцию зрачков, отправил меня на снимок и почти силой усадил обратно.
— Сотрясения выраженного нет, но наблюдение нужно. Колено без перелома, ушиб. Губу зашивать не надо.
— Видишь, — сказала я Паше. — Жить буду.
— Под наблюдением, — добавил врач.
Предатель. Паша кивнул.
— Останется?
— На ночь желательно.
— Нет, — сказала я.
Все посмотрели на меня. Я посмотрела на врача.
— Я не останусь.
— Маша, — начал Паша.
— Нет.
— Это не обсуждается.
— Именно. Я сказала нет.
Ника медленно поставила стаканчик с кофе.
— Лебедева.
— Что?
— Ложись на ночь.
— Ника, только не ты.
— Я именно я. Потому что я сегодня чуть не поседела из-за твоего героического кретинизма. Так что сейчас ты ляжешь, поспишь под наблюдением, а завтра начнёшь снова строить из себя бессмертную.
— Я ненавижу больницы как пациент.
— Все врачи ненавидят больницы как пациенты, — сказал травматолог. — Это не диагноз, это профессиональная деформация.
Я посмотрела на него.
— Вы слишком смелый для человека, который ещё хочет спокойно работать в нашем отделении.
Он улыбнулся.
— Я под защитой спецназа.
Паша даже не моргнул. Ника засмеялась. Я сдалась.
Палату мне выделили отдельную. Я подозревала, что не без участия Паши или Константинова, но выяснять не стала. Комната была маленькая, светлая, с узкой кроватью, шкафом, тумбочкой и окном во двор. За стеклом уже темнело. Дождь стучал по подоконнику ровно, спокойно, будто весь мир наконец-то перестал орать.
Ника уехала ближе к вечеру, когда брат привёз ей зарядку, сменную одежду и сообщил, что Никита у бабушки, в полной безопасности и требует узнать, почему мама «говорит как дракон». Ника поплакала две минуты в коридоре, потом вернулась ко мне с обычным лицом и сказала:
— Я завтра приеду и принесу нормальную еду. Больничное не ешь. Оно убивает быстрее Крота.
— Спасибо за заботу.
— Я не забочусь. Я контролирую ущерб.
Она обняла меня перед уходом.
Тихо, без шуток.
— Не делай так больше.
— Не буду.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Ника посмотрела на Пашу, который стоял у окна.
— А ты следи.
— Буду.
— Не командуй сильно. Она от этого тупеет и делает наоборот.
— Уже заметил.
— Эй, — возмутилась я.
Они проигнорировали. Когда Ника ушла, палата стала слишком тихой.
Паша остался.
Он снял куртку, повесил её на спинку стула, закатал рукава чёрной футболки и сел рядом. Его руки были обработаны, на костяшках — пластырь. Выглядел он уставшим так, будто за один день прожил ещё шесть лет.
Я лежала на боку и смотрела на него.
— Ты можешь поехать домой.
— Нет.
— Я в больнице. Здесь безопасно.
— Я знаю.
— Тогда почему?
Он поднял глаза.
— Потому что я хочу быть здесь.
Простой ответ, без объяснений, без лишнего контроля.
Я отвернулась к окну. Дождь шёл сильнее и стук дождя доносился до каждого уголка палаты.
— Ты слышал всё? — спросила я.
Паша понял сразу.
— Почти.
— Про Дашу?
— Да.
Я закрыла глаза.
— Мне жаль.
Он молчал.
— Не знаю, можно ли вообще так говорить. Наверное, нельзя. Это звучит слишком мало для того, что ты узнал.
— Я знал часть, — сказал он.
Я повернулась к нему.
— Какую?
— Что Даша была не просто жертвой. Что она что-то скрывала. Что в тот день всё было сложнее, чем мне говорили. Но я не знал про Крота.
— И про то, что он её завербовал?
Паша сжал пальцы.
— Нет.
— Паша…
— Не надо.
— Что не надо?
— Смотреть так, будто я сейчас рассыплюсь.
Я замолчала. Он устало провёл ладонью по лицу.
— Прости.
— Не извиняйся.
— Я не рассыплюсь, Маша.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я сейчас уйду в старую вину, и тебе придётся вытаскивать меня за шкирку.
— А разве нет?
Он посмотрел на меня.
Потом неожиданно усмехнулся.
— Возможно.
Я слабо улыбнулась.
Он встал, подошёл к окну и остановился спиной ко мне.
— Когда я увидел её тогда… — начал он и замолчал.
Я не перебивала.
— Она была уже не Даша. Понимаешь? Лицо её. Голос её. Но глаза… другие. Не пустые. Хуже. Убеждённые. Она верила, что делает что-то важное. Что докажет. Что её наконец-то увидят.
Я слушала, почти не дыша.
— Я пытался говорить. Тянул время. Считал секунды. Дистанцию. Возможности. Ждал группу. Ждал приказ. Ждал, что она дрогнет.
Он повернул голову к окну.
— А потом понял, что она не дрогнет.
Я закрыла глаза.
— И если бы ты не выстрелил?
— Погибли бы люди.
Он сказал это ровно, как факт.
— Но это не отменяет того, что я выстрелил в сестру.
