ним взглядом.
— Будет забавно наблюдать за тем, как ты меня недооцениваешь.
Я жду ярости. Но то, что отражается в его глазах, больше похоже на возбуждение.
Затем Димитрий резко наклоняется и железной хваткой сжимает мою сломанную руку; из меня вырывается крик отчаяния, похожий на вой банши.
Он стаскивает меня с кресла на пол и наклоняется совсем близко.
— Мы будем забавляться по-разному, любовь моя, — произносит он хриплым шепотом, пока я извиваюсь у его ног, крича от боли. — Вот увидишь.
— Прошу прощения, сэр.
Слева от нас в проходе стоит мужчина. У него залысины и очки; он одет в хороший синий костюм и начищенные оксфорды. В одной руке у него большая черная сумка. Этот мужчина похож на бухгалтера.
Димитрий отпускает мою руку и откидывается на спинку кресла, но перед этим с силой пинает меня, так что я валюсь в проход. Я переворачиваюсь на спину, задыхаясь от боли и пытаясь сдержать рвоту.
Мужчина с черной сумкой бесстрастно смотрит на меня сверху вниз.
— Оставь ее, — говорит Димитрий. — Взгляни вот на это.
Он встает, сбрасывает пиджак, ослабляет галстук, стягивает его через голову и расстегивает рубашку. Бросает все это на кресло, которое я только что занимала, и позволяет мужчине с черной сумкой осмотреть дыру в боку.
Я сглатываю и снова сглатываю, сдерживая стоны, прижимая к себе руку и борясь за то, чтобы не потерять сознание. Боль такая сильная, что я могу думать только о ней – о раскаленной добела точке страдания, которая затмевает все остальное.
И тут срабатывает давняя привычка. Я ухожу в то место в своей голове, где меня ничто не может достать. Это место я нашла однажды ночью, лежа на больничной койке в первый ужасный год с Димитрием. Это темное укромное местечко, где, как я знаю, я смогу выжить.
Издалека до меня доносится довольный смех Димитрия.
— Правильно, маленькая тростинка. Давай, гнись.
Для верности он наносит мне еще один безжалостный удар ногой.
Из динамиков самолета звучит фортепианный концерт Рахманинова, пока врач обрабатывает пулевое ранение Димитрия, а я лежу на полу, свернувшись калачиком, безжизненная, как сухой лист, упавший с ветки зимой.
Но я не безжизненна. Не на самом деле. В тюрьме моего сломанного тела все еще бьется сердце.
Наз. Наз. Наз.
Каждый тяжелый удар сердца выкрикивает его имя. Каждая кость и сухожилие взывают к нему. Каждый мой вдох свидетельствует о том, что я не могу существовать в мире, где его нет рядом.
Или может? Может, он все еще жив, дышит и отчаянно пытается меня найти? Может, мое горе – еще один ход в темной шахматной партии Димитрия?
Неведение – это пытка. Я еще крепче зажмуриваюсь и подавляю всхлип, который вот-вот вырвется из груди.
— Вправьте ей кость на руке и займитесь лицом, — приказывает Димитрий врачу, который, должно быть, закончил обрабатывать его рану. — Но никаких обезболивающих. Она их еще не заслужила.
Доктор согласно бормочет. В его голосе нет ни удивления, ни отвращения, лишь почтительность. Этот человек спокойно относится к чужой боли.
Я чувствую легкое прикосновение к плечу. Когда я не реагирую, врач говорит: — Если вы сядете, нам обоим будет проще.
Его тон спокоен. Он готов вправить мою сломанную кость – с моей помощью или без нее. Я раздумываю, подчиниться ли мне или ударить его ногой по яйцам, когда эта ужасная надежда снова поднимает голову, напоминая мне, что разумнее будет приберечь силы для решающего момента.
Я открываю глаза и, подавив стон, заставляю себя сесть. Прислонившись спиной к одному из кресел и подтянув колени к груди, я смотрю на врача. Он склонился передо мной, осматривая мое предплечье. Оно черно-синее, чудовищно опухшее и вывернутое под неестественным углом. Димитрий стоит в проходе, застегивая свежую рубашку поверх забинтованной талии.
Уголок его губ приподнят.
Я узнаю эту характерную ухмылку. Предвкушение. Ему не терпится услышать, как громко я буду кричать.
Бездушный ублюдок. Ты больше никогда, никогда не услышишь от меня ни единого крика.
Если сердца способны обращаться в камень, мое только что это сделало.
Я смотрю врачу в глаза.
— Давайте сначала руку.
Он пренебрежительно хмыкает и качает головой.
— Сначала я должен промыть и зашить рассечение под глазом. Если я начну с руки, вы можете потерять сознание до того, как я займусь вашим лицом.
Глядя на Димитрия, я произношу: — Займитесь. Рукой.
Легкая ухмылка на лице Димитрия исчезает, сменяясь недовольной гримасой.
Застегнув рубашку, он заправляет ее в брюки, затем надевает галстук, туго затягивая узел на шее. Садится, закидывает ногу на ногу, расправляет галстук на груди, кладет руки на подлокотники и смотрит на меня.
Я не свожу с него глаз, пока доктор проводит пальцами по всей длине моей руки, быстро и аккуратно ощупывая место травмы, затем прижимает большой и указательный пальцы к моему запястью и считает пульс. Я не свожу с него глаз, пока боль пронзает меня тошнотворными, колющими волнами. Я не свожу с него глаз, пока доктор говорит: — Закрытый проксимальный перелом локтевой и лучевой костей. Вам повезло, что кости не пробили кожу. Пошевелите пальцами.
Я шевелю всеми пальцами, продолжая смотреть на Димитрия.
Его глаза ничего не выражают. И поза, и лицо безмятежны. Его выдает только один палец. Указательный палец правой руки начинает медленно и ритмично постукивать по подлокотнику кресла.
— Похоже, нервы не повреждены, — произносит доктор. — Если вам потребуется операция, ее нельзя будет провести, пока не спадет отек, но сейчас я собираюсь вправить кости. Будет больно. Скажите, когда будете готовы.
Я не закричу. Я не позволю себе закричать. Я. Не. Закричу.
— Я гото…
Доктор с хрустом вправляет мне сломанные кости, прежде чем я успеваю договорить.
Меня обдает жаром. Вся кровь отливает от лица. Я тяжело вздыхаю, мои глаза расширяются. Боль такая сильная, что я вот-вот упаду.
Вместо этого я наклоняюсь к проходу и блюю прямо на плюшевый ковер цвета запекшейся крови.
Меня выворачивает наизнанку, пока доктор, стоя на коленях в своем хорошем синем костюме, терпеливо придерживает мою руку. Опустошив желудок, я снова сажусь прямо, тяжело дыша. Меня трясет. Холодная капля пота скатывается по лбу и попадает в глаз.
Кажется, доктора моя реакция ничуть не удивляет.
— Вижу, на обед у вас были овощи.
— Овощной суп, — хриплю я.
Димитрий
