осматриваюсь. Здесь совсем ничего не изменилось за три года. Ни одной новой мелочи, детали. Меня охватывает чувство дежавю. Снова. С тех пор, как мы повстречались с Робертом, я постоянно испытываю это дурацкое дежавю. Кажется, что не было трехлетнего развода, и мы просто приехали откуда-то вместе домой.
- Твои тапочки, - Роберт открывает шкаф в прихожей и достает оттуда мои домашние тапки розового цвета. Я специально не забрала их с собой, потому что у мамы были другие мои тапочки.
- Зачем ты хранил их три года? - спрашиваю, просовывая ноги.
- Я же говорил: чувствовал, что ещё пригодятся.
Смеясь, я прохожу вглубь квартиры. Сворачиваю в кухню-гостиную. И здесь все такое же. Конечно, этот ремонт слишком дорог и хорош, чтобы переделывать его так быстро. И всё же странные ощущения испытываю. Глядя на кухонный гарнитур светло-сиреневого цвета, меня переполняет чувство щемящей тоски. Вспоминаю, как готовила здесь завтраки по утрам. Мне казалось, что они получаются вкуснее уже только от того, что эта кухня больше и красивее, чем старая.
Роб бесшумно подходит ко мне сзади. Обнимает и утыкается в сгиб между шеей и плечом. Наверное, его тоже одолевают воспоминания. Объятие бывшего мужа обволакивает меня словно кокон. Я откидываюсь затылком ему на плечо. Он целует мою шею. От каждого прикосновения его губ кожу покалывает маленькими электрическими разрядами.
Судорожно выдыхаю, когда руки Роба идут по моему телу вверх-вниз, сминают через кофту грудь. Копчиком ощущаю его твердость. Для двух дней отношений мы занимаемся сексом слишком много. Примерно так же у нас было в самом начале отношений. Не было ни дня без секса.
Роб подталкивает меня к кухонному острову. Он был сделан специально для секса. Серьёзно. Роберт так и сказал мне, когда я оказалась в этой квартире впервые после ремонта: «Кухонный остров для того, чтобы заниматься на нем сексом. Других функций у него нет». Так потом и получилось, что чаще всего мы занимались любовью именно здесь. Мне кажется, даже чаще чем в спальне.
Одежда летит на пол. Роберт аккуратно укладывает меня на пластиковую поверхность острова и ложится сверху. Разводит мои бедра и моментально оказывается внутри. С каждым его толчком внутри из тела уходит усталость после рабочего дня. Оно наполняется сладким удовольствием.
Мы целуемся. Жадно, неистово. Моя грудь трется о грудь Роба. Возбужденные соски ноют, требуют своей порции ласки. Бывший муж очень вовремя оставляет мой рот и склоняется к груди. Целует ее, терзает. Доводит меня до исступления. Мои пальцы путаются в чуть отросших волосах Роба на затылке.
Я смыкаю ноги в замок за его спиной и не сдерживаю стонов. Когда Роберт делал ремонт, он установил замечательную шумоизоляцию во всей квартире. Поэтому можно вдоволь постонать, что я и делаю. Мы снова сливаемся в поцелуе, и я достигаю оргазма. Он такой сильный, что аж сердце на секунду останавливается. Чистая эйфория. Как свободное падение.
Мы разрываем губы, и я делаю шумный вдох. Чувствую себя так, будто вынырнула со дна океана. Тело покрылось испариной, между ног очень-очень мокро. Моя обильная смазка смешалась со спермой. Роберт снова меня целует: шею, грудную клетку, ключицы. Я лежу, не шевелясь. Губ касается блаженная улыбка.
До ушей доносится какой-то звук. Я не сразу понимаю, что звонит мой мобильный телефон. Кажется, он остался в сумке в прихожей. Роберт выходит из меня, помогает сесть на острове, подает рулон бумажных салфеток. Я наспех вытираюсь, спрыгиваю на пол и натягиваю джинсы обратно.
- Мне кто-то звонит, - говорю Робу и направляюсь за телефоном.
Когда беру его в руки, обнаруживаю четыре пропущенных вызова с незнакомого городского номера. Телефон в руке снова начинает звонить.
- Алло, - поднимаю трубку.
- Здравствуйте. Это Злата Сергеева? - спрашивает незнакомый женский голос.
- Да, это я. Кто говорит?
- Вас беспокоят из больницы. К нам поступила ваша мама.
Глава 56. Обида
- Подскользнулась на гололеде, упала, сломала правую ногу и левую руку. Ещё было подозрение на перелом ребер, но не подтвердилось. - Объясняет мне врач. - Ещё два-три дня у нас полежит. Потом выпишем. Требуется соблюдать постельный режим.
Врач уходит, а я остаюсь стоять у маминой палаты. Я ещё не видела ее. Не понимаю, почему она сама мне не позвонила. Она уже два дня в больнице, со мной связалась постовая медсестра, потому что увидела мою рабочую визитку в обложке маминого паспорта.
Мы с Робертом помчались в больницу сразу, как только позвонила медсестра. Бывший муж хотел подняться к врачу вместе со мной, но я убедила его остаться ждать в автомобиле. Я не знаю, в каком состоянии мама и как она отреагирует, если увидит меня вместе с Робертом.
Решительно открываю дверь палаты и прохожу внутрь. Маму вижу сразу. Она лежит на кровати у окна, нога в гипсе поднята вверх, а рука прижата к телу. Здесь всего четыре пациентки, и все, включая мою маму, поворачивают на меня головы. Успеваю заметить, как родительница обиженно поджимает губы.
Я словно возвращаюсь на машине времени на двадцать лет назад, когда мама такими своими демонстративными обидами доводила меня до ручки. Мне было десять лет, и каждый раз, когда мама на меня обижалась, меня грызло чувство вины. Она могла не разговаривать со мной неделю, а я все это время занималась самобичеванием, думая, что мама никогда меня не простит.
Причем обижалась она на меня, как мне сейчас кажется, из-за какой-то ерунды. Например, один раз мама обиделась, потому что я сказала, что хочу увидеть своего папу. Мама сочла это предательством. Ещё раз был, когда я засиделась допоздна у подруги и не позвонила маме на домашний телефон предупредить. А она не знала, где я нахожусь и переживала.
Наверное, подумала, что я пошла знакомиться с папой.
Сейчас происходит то же самое. Маминой обиде уже двенадцать дней. Я забрала у неё ключи от своей квартиры первого января, сегодня двенадцатое.
Мама отворачивается от меня к стенке. Вздохнув, подхожу к ней. Беру свободный стул, который стоит возле круглого обеденного стола, и ставлю у ее кровати. Сажусь.
- Привет, мама. Почему не звонила сообщить, что с тобой случилось?
- Как будто тебе это интересно, - отвечает после нескольких секунд молчания. На меня по-прежнему не смотрит. Лицо повернуто к облупившейся бежевой стенке.
Я не знаю, что ей сказать. Я устала.
Устала испытывать чувство вины перед ней. Устала от ее бесконечного
