Нажал нужный номер.
— Это Марко Романо. Присылайте патруль. Есть задержание. Адрес — старый элеватор. Объект вооружён, но не сопротивляется. Это он. Да, тот самый.
Андреа усмехнулся, качнув головой.
— Решил, что камера хуже пули?
— Гораздо хуже, — сказал я. — Ты не умрёшь, Андреа. Нет. Ты будешь жить. В бетонной клетке. Без солнца. Без уважения. Без имени.
Я подошёл ближе, склонился к нему.
— И каждый грёбаный день ты будешь просыпаться с мыслью, что проиграл. Что тебя не боялись. Что тебя пожалели. А это хуже смерти.
Он хотел сказать что-то, но я прервал:
— Ты хотел быть тенью? Стань ею. В самой глубокой, холодной тьме. Где ты никому не нужен.
Сирены. Голоса снаружи. Стальной стук ботинок.
Я отступил на шаг, когда двери распахнулись. Полицейские вошли, нацелив оружие.
— Он без сопротивления, — бросил я. — Уведите его.
Андреа даже не шелохнулся. Только сказал, глядя на меня:
— Значит, ты стал таким, как он…
Два полицейских схватили его под руки. Он не сопротивлялся. Не дёрнулся. Шёл, будто его ведут не в ад, а домой.
Я стоял в стороне, сжав кулаки, пока его силуэт не исчез за поворотом лестницы. Тяжёлые шаги затихли. Дверь хлопнула. Тишина снова вползла в здание.
Я остался. Один.
Воздух был тяжёлый, как перед бурей. Пахло сыростью, металлом, грязью и... облегчением? Нет. Не облегчением. Осколками памяти. Злостью. Разочарованием.
Я посмотрел на старый стул, где он сидел, и всё, что смог — это выдохнуть сквозь зубы:
— Вот ты и упал, Андреа.
Но горечь не ушла. Потому что всё ещё жгло внутри.
Он убил моего отца. Он использовал Карину. Он едва не уничтожил Лию. Всю мою семью. Всю мою чёртову жизнь.
И всё это время… я ему доверял.
Я ударил кулаком в стену. Камень разодрал кожу, но мне было плевать.
— Марко.
Я обернулся. Виктор. Вошёл медленно, с тяжёлым взглядом, всё понял, не спрашивая.
— Его везут. Уже под охраной. Психологов подключат, прокуроры тоже. Это будет процесс года.
— Пусть гниёт, — сказал я тихо. — Пусть каждый вечер мечтает о пуле, и не получает её.
— Ты сделал правильно, — кивнул Виктор. — Если бы ты его убил — он бы стал мучеником. А так он просто тень.
Я посмотрел на него.
— А Карина?
— Под наблюдением. Успокоительное дали. Психиатр сегодня к ней второй раз пойдёт.
Дверь распахнулась с резким звуком — настолько, что мы оба с Виктором одновременно повернулись.
— Я что, всё пропустил?! — на ходу спросил Лукас, тяжело дыша, весь в пыли и с растрёпанными волосами.
Он выглядел так, будто пробежал половину города. Или пробился сквозь армию. Хотя, зная его, — и то, и другое.
— Да, Лукас, — выдохнул я. — Всё.
Он остановился, оглядел нас, потом пустую комнату, и сощурился.
— Он где?
— Уже в пути, — бросил Виктор. — В наручниках и под охраной. Как и положено крысе.
— Да вы гоните… — Лукас провёл рукой по лицу. — Я только отвернулся — и всё?! Где гром, где месиво, где твои любимые пафосные фразы, Марко?
Я невольно усмехнулся. Чуть. Совсем чуть.
— Все пафосные фразы остались в голове, — ответил я. — А всё месиво было внутри.
Лукас подошёл ближе, бросил взгляд на мою окровавленную руку.
— Это он?
— Стена, — сухо отозвался я.
— Знал бы, сфоткал бы. И поставил бы на футболку: «Я пережил предательство, но не стену». Чёрт, Марко, ты хотя бы в порядке?
— Более чем, — ответил я. — Он всё сказал. Признался.
— Ты серьёзно?
Я кивнул.
Лукас помолчал, переваривая. Его лицо потемнело.
— И ты его не убил.
— Нет.
Он присвистнул и пробормотал:
— Значит, ты и правда стал другим.
— Возможно.
Виктор усмехнулся, глядя на нас:
— Это было достойно. Хладнокровно. Мудро.
— И абсолютно не в твоём стиле, — добавил Лукас, приподняв бровь. — Прямо пугаешь, босс.
— Ладно, — выдохнул Лукас. — А теперь, пожалуйста, поехали. Лия с ума сходит, мама волнуется, Риз уже десять раз звонил, думает, ты мёртв.
Я повернулся к ним.
— Тогда домой.
Где меня ждала не месть. Не триумф.
А те, ради кого всё это стоило пройти.
Я стою за кулисами.
Свет, как молнии, вспыхивает по подиуму. Музыка — та самая, что я выбирала в три часа ночи, с горячим чаем и Марко, спящим рядом. В воздухе запах духов, тканей, нервов и… новой жизни.
Показ вот-вот начнётся. Моя коллекция. Моя первая.
И всё — по-настоящему.
Глава 47.Один год спустя
Лия
Прошёл год.
Целый год с тех пор, как стены рухнули, маски были сорваны, и я едва не потеряла всё.
Папа передал мне компанию.
Строительную. Ту самую, которую строил всю свою жизнь.
Он сказал:
— Это твоё, Лия. Я больше не держусь за власть. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
Но я не совсем понимаю, как управлять ей. Как совмещать с ателье, которое стало моим домом, моим дыханием.
Поэтому мне помогает Марко. Он теперь не только мой муж — он стал партнёром и в бизнесе, и в каждом дне.
С ним — Лукас. Верный, язвительный, неугомонный. Правая рука, которая может разбудить целый офис одним криком и одновременно — сварить самый вкусный кофе.
Они вдвоём как стальной каркас под всем, что я строю.
Папа же… ушёл из дел совсем.
Теперь он живёт. По-настоящему.
С мамой.
Недавно они вернулись из круиза — загорелые, смеющиеся, с чемоданом дурацких магнитов и фотографий, где мама в шляпе и без грамма макияжа.
Она изменилась.
Кардинально.
Теперь в ней больше мягкости, больше пауз между словами.
Меньше желания сравнивать и требовать.
Больше — слушать.
Иногда я думаю: может, во всём этом аду она тоже родилась заново?
Иногда мне снятся глаза Карины.
Такими, какими они были до всего этого. Когда мы ещё вместе играли в куклы, когда она плела мне косички, хоть и делала вид, что ненавидит это.
Сейчас Карина — в закрытом лечебном учреждении.
Она под наблюдением.
Иногда мне звонит её врач. Говорит, что бывают всплески. Иногда — просветление.
Но чаще — мрак.
Она живёт где-то между реальностью и спектаклем, который сама себе поставила.
Я не злюсь.
Я не прощаю — но и не ненавижу.
Карина осталась на том мосту, сожжённом её руками. И только она сама может построить новый. Если захочет. Если сможет.
Андреа…
Он сидит. В камере строгого режима.
О нём пишут статьи. Его показывают по телевидению.
Но я не читаю.
Я не смотрю.
Для меня он — всего лишь человек, который выбрал разрушение.
И проиграл.
И больше… я не хочу,
