на год. Так я оказался в одном классе с Дином и Кейдом. Всё, что я делал — это тренировался, дрался по ночам и катался на своём мотоцикле. Мне было безразлично всё вокруг. Я не мог уехать и, уж точно, не хотел оставаться здесь. У меня не было выхода из этой ситуации, пока, наконец, я не придумал его.
— О боже, Джексон!
— Я не думал об этом. Я приезжал сюда всё это время, чтобы поплакать, покричать, побеситься там, где меня никто не мог услышать. Я кричал в небо, пока из горла не шла кровь. Я терзал себя, возвращаясь сюда, на наше место, туда, где она умерла. Всё, что у меня осталось от неё — одна фотография и этот обрыв. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало просто съехать на мотоцикле с обрыва, — тихо говорю я и мой голос дрожит. — Но я не думал так далеко вперёд. Я просто стоял здесь, смотрел в небо и чувствовал, что настолько разбит, что не знаю, смогу ли я когда-либо чувствовать что-то, кроме этого, ужасного, бездонного, бесконечного горя. Это было так больно, что я думал, что больше не смогу этого вынести. Я не верил, что увижу её снова, если умру, но, по крайней мере, мне перестало бы быть больно. По крайней мере, мне не пришлось бы вспоминать, как она умерла у меня на глазах, в моих руках, и я не смог её спасти. По крайней мере, я бы хоть немного отдохнул, чёрт возьми.
Я замечаю, что Афина тихо плачет, слёзы катятся по её щекам. Она не всхлипывает и даже не издаёт ни звука, и я знаю, что она надеется, что я этого не замечу. Но лунный свет отражается от её лица, и я могу сказать, что она плачет.
— У меня был нож, — шепчу я, словно боясь, что кто-то, кроме Афины, может услышать. — Я перерезал им себе вены. Поперёк, потому что не думал, и это, вероятно, спасло мне жизнь. Это, а также то, что я должен был встретиться с Кейдом и Дином, они пошли меня искать. Они знали, где меня искать.
— О, боже, — выдыхает Афина. — Они спасли тебе жизнь?
Я киваю.
— Они нашли меня здесь без сознания. Отнесли в машину и отвезли в больницу. Конечно, всё это замяли. Попытка одного из наследников покончить с собой вызвала бы грандиозный скандал. Мои родители были в ярости, но не из-за того, что я чуть не умер, а потому, что это выставило нашу семью в плохом свете. Мы и так были младшими из трёх семей, как я мог так с ними поступить? — Я качаю головой. — Им было безразлично, что они потеряли меня, только то, как я повлиял на нашу семью.
Губы Афины изгибаются в лёгкой усмешке.
— Это, конечно, не помогло тебе стать образцовым Кингом.
Я не могу сдержать смех.
— О, это определенно только усугубило ситуацию. Я был белой вороной и гордился этим. Я больше не пытался покончить с собой. Одного раза было достаточно. Я решил, что должен жить с этим горем, быть тем, кто помнит её, тем, кто любит её больше всех. В последний год учёбы в старшей школе я потратил много времени, пытаясь забыть о боли. Я чувствовал себя ужасно, и мне казалось, что я должен был чувствовать себя именно так. Я наказывал себя изо всех сил, потому что чувствовал, что никогда не заслуживал её, что если бы она не выбрала меня, то была бы жива. Я рвал себя на части, как только мог. И я был полон решимости не иметь ничего общего с этим грёбаным городом. Вот почему... — я перевожу дыхание. — … нам потребовалось так много времени, чтобы...
Афина не произносит ни слова. Она лишь протягивает руку, берет обе мои ладони в свои и поворачивает их так, чтобы рассмотреть мои запястья. На лугу достаточно светло, чтобы она могла разглядеть тонкие линии, и она нежно проводит по ним большими пальцами.
— Я никогда раньше этого не замечала, — тихо говорит она. — Мне так жаль.
— Не стоит. — Я не пытаюсь отстраниться, хотя раньше никто никогда не касался их. Это прикосновение кажется мне почти более интимным, чем любое другое, и я внезапно остро осознаю её присутствие, насколько она близка, насколько мы одиноки, насколько это место кажется нашим и одновременно не нашим. Я задаюсь вопросом, правильно ли то, о чём я думаю.
— Это в прошлом.
— Это всё ещё часть тебя, — говорит она, нежно проводя большими пальцами по моей коже. Её большие глаза смотрят на меня снизу вверх, полные нежности и понимания. — Я так рада, что ты выбрал жизнь, а не путь, который мог бы привести к твоей гибели. Я рада, что ты не съехал на мотоцикле со скалы. Я рада, — она делает глубокий вдох, не сводя с меня взгляда. — Я рада, что ты здесь, Джексон. Я знаю, как долго тебе было больно. Я знаю, как это может быть невыносимо, как будто ты тонешь в этом и не можешь найти выхода. Но если тебе нужно... — она замолкает, её губы приоткрываются, и я внезапно остро ощущаю её пальцы на своей коже, её запах и теплоту. — Ты можешь отдать это мне, — шепчет она. — И я поделюсь с тобой своей болью. Мы разделим её друг с другом. И нам больше никогда не придётся переживать это в одиночестве.
Моя боль. Ярость Кейда. Хаос Дина. Она забирает то, что мы скрываем глубоко внутри себя, то, что никто другой не может вынести, и каким-то образом превращает это во что-то прекрасное. И в тот момент, когда ее тёмно-синие глаза встретились с моими, а руки обхватили мои запястья, а пальцы коснулись моих шрамов, я понял, почему.
Потому что в ней тоже есть всё это. Боль. Ярость. Хаос. Она — это все мы в одном флаконе, а мы — это всё она.
Я тянусь к ней и сажаю к себе на колени, как в ту первую ночь, когда привёл её сюда. Её руки всё ещё сжимают мои запястья, и я обнимаю её своими, глядя ей в глаза.
— Если во Вселенной есть порядок, — шепчу я, протягивая руку, чтобы коснуться её лица. — Значит, ты всегда должна была найти нас, Афина Сейнт. И мы всё это время ждали тебя.
Афина тяжело сглатывает и накрывает мою руку своей.
— Если это так, — тихо говорит она, — то всё плохое, что случилось с
