class="p1">В груди бомбит всё от ярости. Рывком разворачиваю ее к себе.
— Ну что тебе еще, блядь, надо!
Я и так весь твой.
— Мне? Ничего! Я ничего от тебя больше не хочу! Видеть тебя не хочу, слышать…
Осекается.
А меня будто кислотой облили. Больно так.
Хватит.
Рывком натягиваю на себя футболку. Вжикаю молнией джинс.
Под ненавистное молчание распахиваю дверь и ебашу об косяк, аж в ушах звенит.
Всё. Точка.
66. Вера. Жить
Смотрю на закрытую дверь, брошенную впопыхах толстовку Тима и медленно умираю.
Внутри всё плавится, сжимается до боли, как если бы там появилась супермассивная черная дыра.
Без сил стекаю на пол. Обхватываю колени, цепляясь за них как за последний рубеж, что удерживает меня от истерики.
Он ушел, Вер. И больше не придет.
Каждое слово, как выстрел, пробивает мою броню.
Ты сама его оттолкнула.
И это правильно.
Ребра тут же тисками скручивает, не вдохнуть от боли. В ушах звенит, но я знаю, что это фантом.
Моя бездна безмолвна и безжизненна, как открытый космос.
«У него всё будет хорошо, а ты теперь никчемная инвалидка», — добиваю себя контрольным в голову.
В груди давит, а потом будто что-то лопается, и я, рвано вздохнув в последний раз, срываюсь.
Слезы градом катятся по щекам, чертя горячие дорожки по коже.
Беззвучно открывая рот, я выплескиваю накопившееся отчаяние и всю ту боль, что неделями донимали меня.
Какая же никчемная. Жалкая. Дура.
Захлебываюсь рыданиями… и не сразу понимаю, что что-то не так.
Сквозь пелену вижу силуэт, но даже испугаться не успеваю, как меня с силой вжимают в грудь.
Тим!
Знакомые запах и тепло доламывают последние остатки брони, и я, вцепившись в него, самозабвенно вою.
— Зачем ты вернулся? — скулю, размазывая слезы и сопли по его футболке.
Тим обхватывает ладонями мое лицо. Глаза серьезные, брови сведены вместе.
Он злится.
Конечно, злится. Я столько всего ему наговорила. И сейчас он тоже скажет мне что-то… что окончательно меня убьет.
— Да потому что я люблю тебя, дуру!
Что?
Смотрю на него во все глаза, смаргивая соленые слезы.
Жар затапливает дыру в груди, а сердце взволнованно ухает вниз.
— Я тоже люблю тебя, — дрожат мои губы. — Люблю и поэтому не хочу, чтобы ты стыдился меня!
— Что за чушь?
— Я больше не слышу, — признаюсь, ощущая горечь во рту. — Ничего больше не слышу.
Тим замирает. И я отвожу взгляд первой.
Не хочу его жалости. Не хочу видеть, как в любимых глазах гаснет свет и появляется понимание.
Я просто не выдержу.
Он мягко поднимает мой подбородок пальцем, вынуждая посмотреть на него.
— Глупая Ведьма, — шевелятся его губы. — Мне похуй.
Два слова, и будто бетонную плиту убрали. Дышать становится легче.
— Но… — начинаю, но Тим прижимает палец к моим губам.
Качает головой:
— Не беси, а? Я в тебя влип по самые яйца. — Вздыхает, закатывая глаза. — И не отлипну ближайшие лет… шестьдесят. К тому времени я тоже скорее всего оглохну или ослепну, и мы будем орать друг на друга, швыряясь вставными челюстями.
Робко улыбаюсь.
— Ты — это ты, Вер. — Бодает мой лоб своим. — И мне нужна именно такая радуга с ебанцой. Другие больше не вставляют.
Ревность вдруг поднимает голову, но я решаю чуть позже вынести Сафонову мозг.
Счастливая прячу свое лицо у него на груди, ощущая мощные и сильные толчки сердца моего мажора.
Всё потом.
А сейчас… сейчас просто хочется жить.
* * *
Прохладный ветерок касается разгоряченной кожи.
Лежу на груди Тима и ласково вожу пальцем по выступающим венкам на его руке.
Тим вырисовывает спирали и зигзаги на моей спине.
Мы голые, потные, но даже на секунду не хочу отлепляться от него. Мне впервые за несколько дней хорошо и спокойно.
— Ты подсушился, — сообщаю ему, приподнимаясь и обводя слишком сильно выступающие ключицы.
В ответ он криво ухмыляется:
— Есть такое.
— Ты не приехал ко мне в больницу.
Изобличающе тычу в него пальцем, перехватывает мою ладошку и целует в центр.
— Прости. Сам был не в кондиции. Анастасия Романовна справилась лучше меня.
— Бухал? Ой! — Получаю укус и щипок за попу.
— Если бы. — Лыбится, сверкая зубами. — Думал, пропишусь в толчке.
Я слушаю краткий пересказ его скитаний до унитаза и обратно и ржу.
Вроде жалко его, но, один хрен, смешно.
— Это тебе за сториз с телками! — заявляю мстительно.
— Ага. Прокляла меня, Ведьма. Еще и перцем сегодня угостила, зараза! Вот за что ты так с моей задницей?
Тим вдруг резко переворачивается, увлекая меня за собой. С писком оказываюсь под ним. Принимаю жадные поцелуи. Между бедер тянет от предвкушения.
— Погоди! — вдруг вспоминаю и отрываю его голову от моей груди. — А как же Ксюха? Ты же ездил ко мне…
Тим жует губу и со смешком выдает:
— Тебе лучше не знать, на какие жертвы я пошел ради тебя!
67. Вера. Надеяться и ждать
И вот я снова в клинике Анастасии Романовны.
Снова томограф, только на этот раз я успеваю даже подремать, пока они сканируют мою башку.
Забор крови — да легко.
В инфекционке со мной никто не миндальничал, и лютый страх, который, казалось, уже въелся под кожу, сбавил обороты.
А может, виной тому стали обстоятельства и моя глухота. Но теперь меня не колбасит от вида пары алых капель на гемостатической салфетке.
— Не томите, Юрий Александрович, — обращаюсь я к сурдологу, сдерживая в себе отчаянное желание сбежать.
Нельзя, Заяц. Это светило ради тебя приехало из столицы.
Тим ободряюще сжимает мою холодную ладошку.
— Жить-то буду? — пытаюсь шутить.
— Будете, Вера, — вздыхает врач и разворачивает ко мне монитор. — Смотрите.
Он водит ручкой по снимку.
— Вот здесь, видите это затемнение? Это очаг поражения.
На самом деле там одно сплошное черное пятно.
— Слуховой нерв поврежден, и часть нейронов, к сожалению, погибла безвозвратно.
Внутри всё обрывается. Я задерживаю дыхание, впиваясь пальцами в ладонь Тима.
Часть?
— Но, — Юрий Александрович делает паузу и увеличивает изображение, — посмотрите вот сюда. Видите эту тоненькую белую полоску?
Напряженно киваю. Толщиной не больше волоса.
— Это здоровая ткань. Примерно десять процентов клеток остались жизнеспособны. В основном, базальные клетки выстилки. Такие же есть и внутри улитки. Но это хорошо.
— Десять процентов, так мало! — едва двигаю губами.
— Зря вы так, Вера, они ж и обидеться могут, — Юрий Александрович с улыбкой журит меня. — У этих крошек есть уникальная способность. Они могут дифференцироваться и частично взять функцию пораженных клеток на себя. Не
