открывая глаз, бормочет:
— Ты оставил меня одну... Это обидно...
Улыбаюсь. Моё сердце поёт и несётся вскачь. Ложусь за её спиной, обнимаю за талию. Она разворачивается и, уткнувшись носом в мою шею, вновь бормочет:
— Не оставляй меня, пожалуйста.
— Ни за что, — шепчу в ответ.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Через полминуты она вновь дышит размеренно. Уснула... Её рука соскальзывает с меня и замирает где-то слишком близко с пахом.
Ооо... Ну всё, сон опять как рукой сняло.
Бережно обнимаю её за плечи и зажмуриваюсь. Пульс грохочет в горле. Всё же я живой... И у меня есть потребности... А она в этом смысле пока не в доступе.
Хочется побиться затылком о диван.
Невесомо прижимаюсь губами к её лбу. Алина мычит что-то нечленораздельное и теснее ко мне прижимается.
Мне плохо... И чертовски хорошо.
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем меня вырубает. Сладкие фантазии и яркие образы преследуют во сне. А слияние наших тел наяву такое крепкое и чувствуется так остро, что я не до конца уверен, где сон, а где явь.
Обжигающий поцелуй в ключицу... прикосновение пальчиками к щеке... Прядка волос скользит по моему плечу... её горячее тело вжимается в меня... Всё это внезапно заставляет проснуться.
— Привет, — жмурясь от яркого солнца, бьющего в окно, тихо говорит Алина.
Наши тела переплетены и будто приклеились друг к другу. Но она не торопится сбежать. Укладывается щекой на мою грудь.
— Как думаешь, сколько сейчас времени?
Самое время принимать контрастный душ. Я заведён до предела. Однако вслух хриплю:
— Будильник на семь ещё не срабатывал.
И, как по команде, он включается, вибрируя и трезвоня под подушкой. С трудом просовываю руку. Вырубаю.
Алина глубоко и тяжело вздыхает.
— Может, никуда не пойдём?
— И дадим твоему отцу повод усомниться в том, что наши отношения адекватные? Нет уж. Мы прилежно учимся, получаем аттестаты и сваливаем.
— Куда?
— Домой... Если захочешь... Можно там поступать.
У меня на примете финансовый вуз именно в родном городе. Но если Алина не захочет...
— Мне всё равно, где жить, — с заминкой отвечает она. — Я вообще сейчас ничего не понимаю и не хочу прогнозировать.
— Давай я за тебя буду понимать?
Поднимает голову, смотрит на меня нежным взглядом. Хочет что-то сказать, но молчит... Есть между нами некая тонкая стена, и мы оба её чувствуем. Мы не обнажены другом перед другом до конца. Но это непременно случится. Чуть позже...
Покидаем наш уютный диван. Алина ненадолго запирается в ванной, пока я готовлю нам скудный завтрак. Чай, сыр и не самое свежее овсяное печенье.
Нужно наведаться в магазин. Забить холодильник до отказа, купить какие-то гигиенические женские штучки... В общем, всё, что будет ей необходимо.
И так меня вдохновляет эта мысль, что я сияю, как новогодняя ёлка.
Алина будет жить здесь! Со мной!
Она заходит на кухню, тяжело опускается на стул. Уже полностью одетая. Обняв чашку с чаем подрагивающими пальцами, слепо смотрит в стену.
— Я так не могу... — шевелятся её губы.
Тут же приближаюсь и опускаюсь перед ней на корточки.
Мои мечты рушатся. Я не хочу!
— Чего не можешь?
— А вдруг ему там плохо стало после моего ухода? Или бабушке... — переводит на меня опустошённый взгляд. — Я хотела бы быть эгоисткой... Но не могу.
Глажу её ноги, колени... Потом приподнимаюсь и припечатываюсь к губам в долгом поцелуе. Выпрямляюсь и с поддельной бодростью в голосе произношу:
— Мы ему позвоним. Прямо сейчас. А потом решим, что делать дальше. Идёт?
Кивает. Отдаю ей телефон. Свой она оставила дома. По памяти набирает номер отца.
— Поставь на громкую.
Ставит. Напряжённо слушает гудки. Голову втянула в плечи, вся сжалась.
— Да?
— Пап... Это я.
— Ну хоть позвонила, — усталым голосом произносит Столяров.
— Прости, пап... Я не хотела так сбегать, но ты не оставил мне выбора, — начинает лепетать Алина.
Он молчит. А я сжимаю челюсти. Тема с Тимофеем для меня совсем не закрыта.
— Пап... — Алина глубоко вздыхает. — У меня всё хорошо, если тебе интересно. Собираюсь в школу.
— Домой ты, видимо, не собираешься, — констатирует угрюмо.
— Вернусь, если ты понял, почему я ушла.
— Чего ты хочешь, Алина? Чтобы я его принял?! — внезапно рычит Столяров. — Этого не будет!
— Почему?! — отчаянно всплеснув руками, Алина всхлипывает.
Я сжимаю зубы так, что чувствую крошки эмали на языке.
— Потому что я твой отец. И это нормально, когда отец хочет защитить свою дочь от необратимых последствий. Ты помнишь, что сделали его друзья с моей командой в одной из потасовок? Тимофей лежал в больнице с сотрясением. Алексею сломали ногу. Дамир!.. Да много, кто пострадал. Ну или вспомни свою шею. Ты прятала эти синяки от меня, но я же видел.
Алина инстинктивно хватается за горло, метнув на меня испуганный взгляд.
Давление подскакивает, глаза наливаются кровью. И я просто в ахере, если честно.
А что было с её шеей, мать вашу? Почему я не в курсе?
— Пап, мне пора в школу. Позже позвоню, — быстро тараторит она, испуганно взирая на меня.
Сбрасывает вызов. Кладёт телефон на край стола, обнимает себя за плечи и тихо произносит:
— Егор, не смотри на меня так, пожалуйста.
А я не знаю, как я смотрю. Возможно, уничтожаю её сейчас вместе с собой. И пи*дец как ненавижу себя.
Мой голос хрипит:
— О каких синяках шла речь?
Губы Алины дрожат.
— Тот парень... В доме Фора... Когда вы вломились... Он сказал, что ты его прислал... Сказал, что если пойду с ним, драка прекратится... И я пошла... А он... — вновь хватается за горло и, задыхаясь, произносит: — Он мне угрожал. Я тебе говорила…
О своей шее — нет!
Круглов, сука! С ним там уже разобрались. Он играл на стороне моего отца. Действовал вместе с девкой, имя которой я и не помню. Но это всё неважно сейчас. Сейчас меня трясёт оттого, что Алина пострадала намного больше, чем я предполагал. И рвёт на части от этого понимания.
Руки дрожат, в ушах гудит. Сердце долбится о рёбра.
Я отшатываюсь... Отворачиваюсь. Не могу смотреть мышке в глаза.
Слышу, как скрипит стул. Чувствую холодные ладошки на своей спине.
— Егор... Мы же это уже пережили. И отец тоже переживёт. Ты не виноват...
— Но я виноват! — резко разворачиваюсь к ней. — Виноват... Лишь я один виноват, — подрагивает мой голос.
Взгляд падает на её тонкую, чистую сейчас шею. Пальцы несильно обхватывают её. Бережно глажу. Прижимаюсь к нежной коже губами и снова глажу, невесомо целуя. Алина замирает и, кажется, перестаёт дышать.
