друга, судя по нашим повышенным голосам.
Ма цокнула языком на мою сестру за то, что она меня расстроила, сжав губы.
— Не слушай ее, мой рико сын. Там была чушь про "Моего богатого сына", которую я так люблю.
— Прекрати забивать ему голову всякой ерундой только потому, что ты боишься забыть память об отце.
Это был удар ниже пояса, даже по стандартам Марии. Она была в режиме полноценной адвокатской атаки, отстаивая свою правоту, на ее лице была боль.
— Ты не можешь провести остаток своей жизни, заменяя ей папу, — сказала она мне, протягивая руку в направлении нашей матери. — Это не то, чего он хотел бы от тебя. Он хотел, чтобы ты шел за своей мечтой, он хотел, чтобы твое имя было на ресте...
Ма хлопнула ладонью по стойке, и рикошет оглушил весь дом. Мы с Марией оба вздрогнули от внезапности звука, а мои сестры наверху даже прекратили свои препирательства. Все тело Ма затряслось, когда она развернулась на каблуках, лицо дрожало от чего-то неопределенного.
— Кала-а-бока, Мария.
Она бросила на мою сестру взгляд, которого испугался бы сам Бог, отчего дрожь пробежала по нам обеим. Для Ма было редкостью быть такой непостоянной, особенно в матче с Марией. Напористой? Определенно. Но это... это была новая сторона ее натуры; я не мог припомнить случая, чтобы она кому-нибудь из нас вот так просто сказала заткнуться. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только бульканьем еды в кастрюле на плите.
Я думал, что моя сестра сказала бы что-то еще, но Мария просто фыркнула и покачала головой. Она собрала свои вещи и направилась ко мне, на ее лице отразился дискомфорт.
— Ты лучше этого, — отругала она, не глядя на меня, и вышла из комнаты.
Моя челюсть сжалась, дыхание участилось, когда эта мысль поселилась в глубине моего сознания.
Какова была ее точка зрения? Почему ее так волновало, что я делал со своей жизнью? Это из-за меня она поступила в гребаный Гарвард. Из-за меня. И чего она хотела? Вытянуть шею и посмотреть на меня сверху вниз из-за этой гребаной пластики носа, которую, как мы все знали, она сделала два года назад, но о которой никто не говорил. Отвяжись от меня.
Я потер лицо ладонями, потирая пальцами глазницы.
— Хочешь, я отнесу тебе домой еды? — спросила мама веселым голосом, как будто мы с сестрой только что не ссорились.
Как будто сама ма только что не вмешалась в эмоциональный взрыв. Мой желудок снова скрутило при мысли о еде, но я поймал себя на том, что кивнул по привычке — потому что моя сестра была права. Я все равно всегда делал то, что она говорила, не так ли?
Ма удовлетворенно вздохнула, как будто все вернулось на круги своя.
— Ты хороший мальчик, Жуан, — она потрепала меня по щеке.
В любой другой день это замечание ослабило бы узел у меня в груди.
Сегодня от этого стало только хуже.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Прошла почти неделя после инцидента в баре, шесть дней с тех пор, как я поссорился со своей сестрой, и три дня с тех пор, как дом был продан каким-то маловероятным покупателям — по цене, превышающей запрашиваемую. Я был ошарашен, рот открывался и закрывался, пока я пытался собраться с мыслями, когда агент по продаже недвижимости позвонил, чтобы сообщить мне об этом. После нескольких месяцев борьбы за то, чтобы сбыть эту вещь с рук, отказов от чеков и невероятной пары, живущей в этих четырех стенах, дом был продан, и он больше не был для меня источником раздора.
Я приказал убрать большую часть мебели, как только высохли чернила на контракте. Трина сама завернула маленькие декоративные фигурки и аккуратно убрала их обратно в коробку. Пенелопа вышла из строя из-за сильного приступа утренней тошноты, из-за которого ей постоянно приходилось находиться в пределах пяти футов от туалета. Единственный раз, когда она пришла на этой неделе, ее вырвало на крыльцо. Я отправил ее собирать вещи. Я не верил, что на деревянном полу не осталось бы пятен, если она вовремя не доберется до ванной. Она была обузой, в которой я не нуждался.
Я был зол целых семь дней и вложил всю свою сдерживаемую ярость по отношению к Ракель и Марии в то, что был занят. Мой разум жаждал последовательности выполнения задачи, нуждался в постоянном ритме концентрации практически на чем угодно, чтобы утешить мои мысли и залечить мое уязвленное эго. Я колебался между яростью на Ракель и чувством такой чертовски сильной жалости к ней, что мне стало стыдно за себя.
Быть поглощенной своими мыслями было долгожданной передышкой, и теперь, когда я официально закончил дом, мне нужно было найти что-то еще, во что можно было бы погрузиться. Я не стал тратить время впустую после закрытия сделки и внес какие-либо штрихи в последнюю минуту, когда не убирал сценическую мебель. Покупатели попросили о коротком закрытии на две недели, и я хотел использовать то, что осталось от этого времени, чтобы собрать вещи и решить, что, черт возьми, делать дальше. Я положил глаз на другой дом в трех кварталах отсюда, который имел потенциал и был далеко не так изношен, как колониальный. Какая-то часть меня хотела передохнуть, но этот гнетущий придирчивый голос в моей голове вытащил слова Марии из нашего спора — и это заставило меня захотеть сделать прямо противоположное.
— Ты лучше этого.
Я не был уверен, на кого сейчас злился больше: на Ракель за то, что села в машину с этими парнями, или на мою сестру за то, что она распустила язык. Затем, когда я закрыл коробку крышкой и переставил ее со стола на пол рядом с остальной стопкой, я внезапно решил, что меня бесконечно больше расстраивала Мария с ее комплексом превосходства и претензиями.
В том, чем я зарабатывал на жизнь, не было ничего плохого. Я годами обеспечивал свою семью, и никто и глазом не моргнул. Теперь, по какой-то причине, Марии было что сказать о моей работе. Внезапно ей стало недостаточно этого. Ей больше не нужны были мои деньги, поэтому, конечно, она могла позволить себе оставлять мне незапрашиваемые отзывы, проповедовать мне о том, как я ремонтировал чье-то наследие. Это не имело никакого отношения к этому... это была работа. Мы все сделали выбор, когда умер папа, и это был мой выбор. Мои решения
