слишком тихо.
Я поднимаюсь, иду по коридору. Дверь в ванную приоткрыта.
— Яна? — зову я негромко.
Она сидит в халате на полу, прислонившись спиной к кафелю. Все ее лицо мокрое от слез, у нее в руках что-то белое.
Тесты.
— Ой, ты… — она видит меня и вздрагивает, — прости, я думала, ты еще спишь… Я не хотела, чтобы…
Плечи дрожат, голос охрипший.
— Яна… — говорю я и делаю шаг вперед.
Она всхлипывает. Резко. Как будто больше не может держать.
— Опять… — вырывается у нее. — Господи, сколько можно…
Она закрывает лицо руками. Тесты падают на пол, один стукается о плитку и откатывается к стене.
Одна полоска.
Четкая. Издевательски четкая.
Вот тут меня и добивает.
Не кабинет.
Не профессор.
Не проценты.
А это.
Я подхожу, опускаюсь перед ней на корточки, беру ее за запястья. Осторожно, как будто она может рассыпаться.
— Яночка… — выдыхаю я.
Она смотрит на меня красными глазами. Совсем не пытается быть сильной. Вообще.
— Я больше не могу, — говорит она. — Я правда стараюсь… Я не ною, не давлю… но каждый раз надеюсь. И каждый раз… вот так.
Голос срывается. Она рыдает уже в голос, утыкаясь мне в плечо.
Я обнимаю ее. Крепко. Слишком крепко, наверное. Прижимаю к себе, чувствую, как она трясется.
И внутри у меня все просто рвется.
Потому что это из-за меня.
Потому что я знаю.
Потому что она — нет.
— Все будет, — говорит она сквозь слезы. — Я знаю, что будет. Мы просто… мы просто еще чуть-чуть подождем, да?
Я киваю, хотя она этого не видит.
— Конечно, — говорю я. — Конечно, подождем.
Я глажу ее по спине, по волосам, шепчу какие-то глупости, лишь бы она не чувствовала себя одной в своем горе.
И чувствую, как внутри меня что-то ломается.
Но я все еще продолжаю надеяться.
А днем приходят результаты из другой лаборатории.
И надежда рассеивается как дым. Больше не за что цепляться.
Я сижу в кабинете, глядя на город за окном, и понимаю, что все. Как раньше уже не будет.
Проблема не в том, что я не могу ей сказать, а в том, что это ничего не решит.
Она не уйдет от меня. Яна меня слишком любит.
Она ни за что не бросит меня, узнав правду. Она не такая.
Более того, она даже слушать не станет, если я предложу.
Я уже вижу это. Она будет сидеть рядом, держать меня за руку и говорить, что ей достаточно меня одного.
Она останется, будет улыбаться, класть голову мне на плечо и говорить, как счастлива. И что ей больше ничего не нужно.
Вот только это не так.
Ей нужно. Ей безумно нужно то, что я ей дать не могу.
Она никогда не испытает со мной того, что могла бы испытать с другим — счастье быть матерью.
А я не могу лишить ее этого. Просто не могу.
И где же выход?
Выход я вижу только один — сделать так, чтобы она сама не захотела со мной остаться.
Даже если для этого мне придется стать в ее глазах последним подонком. Таким, от которого бегут без оглядки.
Пусть ненавидит меня. Пусть проклинает.
Ей будет больно какое-то время, да. Но она справится. И в итоге сможет исполнить свою мечту.
А я… я должен отпустить ее.
Твою ж мать!
Глава 60
Яна
Я смотрю на него в полном недоумении.
Что он такое говорит?
— Ты о чем, Горан?
Он качает головой.
— У нас с тобой биологическая несовместимость. Полная. Мне это подтвердил лучший специалист репродуктолог Москвы.
Я хлопаю глазами. Звучит как какой-то бред.
— Ну, значит, он ошибся.
Горан смотрит на меня так долго, что меня это даже пугает.
— Ты хочешь сказать, что все это время думала, что это… мой ребенок? — тихо спрашивает он в итоге.
Я хмыкаю.
— Думала? Тут не о чем думать, Горан. Он или твой, или от святого духа. Потому что других вариантов просто нет.
Я смотрю на него и жду.
Не знаю чего именно — возражения, крика, хоть какой-то реакции.
А он молчит.
Не так, как раньше — холодно и закрыто. Нет.
Он будто завис. Как компьютер, который получил команду, не предусмотренную системой.
— Подожди… — наконец говорит он и проводит рукой по лицу. — Стоп, стоп. Подожди.
Он делает шаг. Потом еще один. Потом останавливается посреди кухни, как будто не понимает, куда шел.
— Это невозможно, — говорит он уже не мне, а в пустоту. — Просто невозможно.
— Горан, — я прислоняюсь спиной к столешнице. — Ты вообще себя слышишь?
Он резко поднимает на меня взгляд.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спрашивает он глухо. — Ты понимаешь, что это значит?
— Я-то? Понимаю, — отвечаю я. — А ты, похоже, нет.
Он мотает головой. Затем снова. Как будто надеется, что если мотнуть достаточно сильно, реальность изменится.
— Нет, — говорит он. — Нет, послушай. Мне это объясняли. Подробно. С анализами. С цифрами. Это не "ой, не получилось". Это… — он запинается, подбирая слово, — это был приговор.
Я хмыкаю.
— Кому? — резко спрашиваю я. — Тебе? Или нам?
Он открывает рот, но ничего не говорит.
Я вижу, как у него дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть. Если не смотреть внимательно — можно не заметить.
— Ты хочешь сказать… — он сглатывает. — Ты хочешь сказать, что все это время…
— Я ничего не хочу сказать, — перебиваю я. — Я говорю как есть.
Он медленно опускается на стул. Не садится, а именно опускается, будто ноги перестали его держать.
— Тогда… — начинает он и замолкает.
Смотрит на стол. На тарелку. На крошки.
— Тогда выходит… — снова пауза. — Что я…
Он не договаривает.
И вот тут до меня доходит.
Не сразу, но доходит.
Он не про анализы сейчас и не про врачей.
Он считает.
Даты.
Месяцы.
Годы.
Нашу жизнь.
Я никогда не видела его в таком состоянии.
— Ты ушел, когда я уже была беременна, — говорю я.
Он поднимает взгляд. Медленно. Очень медленно.
И в этом взгляде нет ни злости, ни недоверия.
Только шок. Чистый, голый, как ожог.
— Но ведь… в
