эта женщина явно враг в глазах Одетт. Одетт глубоко вдохнула, бросив гневный взгляд в спину Ивонн, а затем резко подняла пакет.
И снова треск.
Я не смог сдержать смешок.
— Думаю, ты прав, — пробормотала она. — Нам нужно инвестировать в более качественные пакеты к Рождеству.
Наклоняясь, чтобы собрать выпавшие продукты, я усмехнулся.
— У тебя что, настоящая мачеха-злодейка?
Она посмотрела на меня и засмеялась.
— Видимо, да. Ты собираешься прийти на белом коне и спасти меня?
— А ты позволишь?
Она пожала плечами.
— Насколько ты хорош в спасениях?
— Уверен, справлюсь.
— Одетт! — мы оба вздрогнули от крика Джереми, который выглянул из-за стола, пристально глядя на нас.
Я невольно нахмурился. Этот мальчишка что, летает? Как он так быстро оказался здесь? И как глубоко у него это маленькое увлечение?
— Чем я могу помочь, Джереми? — спросила Одетт, выпрямляясь, её голос вдруг стал сладким.
Она, кажется, даже не раздражалась.
— Ты сыграешь с нами в «Уно»? — почти умоляюще спросил он.
— Конечно, пойдём, — она протянула ему руку.
— А как же волонтёрство? — спросил я, оставаясь с пакетом в руках.
Она только подмигнула мне в ответ.
— Вы что, ревнуете к ребёнку, сэр? — раздался голос Вольфганга, появившегося из ниоткуда рядом со мной.
— Не говори глупостей.
— А под этим он имеет в виду «да», — пробормотал Искандар, вручая идеально упакованный пакет волонтёру.
Я поднял пакет, который держал, и быстро сказал.
— Этот был от Одетт.
Волонтёр только нахмурилась, явно не веря мне. Это заставило Вольфганга захихикать.
— Заткнись.
— Слушаюсь, сэр.
Я попытался сосредоточиться на работе, но мои глаза всё время возвращались к Одетт. Она сидела среди детей, легко смеясь и играя с ними. Казалось, она была даже более оживлённой, чем они, делая маленькие танцевальные движения каждый раз, когда выкладывала карту. Я не привык видеть её такой.
У неё было так много сторон.
Каждый день она открывала мне новую.
С тех пор как наши отношения стали официальными, я узнал, что она обожает танцевать — и не просто танцевать, а прыгать на диван, мотать головой, играть на воображаемой гитаре.
Она обожает сладкое, но борется с собой, чтобы не есть его. Её мать, похоже, травмировала её лекциями в детстве. Она могла быть шумной и беззаботной в один момент, а в следующий — свернуться калачиком на диване, молча смотря на дождь с чашкой горячего шоколада.
Каждый раз я ловил себя на том, что смотрю только на неё, а не на что-либо ещё.
Спустя дни бесконечных разговоров, смеха и ещё разговоров, у нас всё равно находились новые темы.
Я так привык к её присутствию, что когда её не было рядом, это казалось странным.
Подождите... это любовь?
Я знал её меньше месяца.
Я не мог влюбиться так быстро.
Правда? Правда!
— Сэр. Сэр?
— Что? — я обернулся к Вольфгангу.
— Если у вас уже что-то запланировано, думаю, нам стоит об этом знать. У нас немного поджимают сроки.
— Запланировано?
— Завтра день рождения Одетт.
— Это завтра?!
И снова треск.
* * *
Одетт
Я помахала Джереми, чувствуя облегчение, когда он с приёмной семьёй ушёл.
Это ведь неправильно, да? Но, честно говоря, я просто хотела, чтобы этот день скорее закончился, чтобы вернуться домой и спрятаться рядом с Гейлом.
— Кажется, в последнее время ты стала счастливее, — её голос, как всегда, заставил меня поёжиться.
А хуже всего было то, что она упорно отказывалась оставить меня в покое.
Я не знала, чего именно хочет Ивонн. Может, её цель — довести меня до безумия.
— Надеялась, что я буду грустить? — спросила я, поворачиваясь к той единственной и неповторимой.
С каждым разом, когда я видела её, мне становилось всё проще понимать мою маму.
— Конечно, нет, ты ведь тоже моя дочь.
— Впервые слышу об этом, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие, чтобы не устраивать сцену на людях. — Спасибо за напоминание, но, на всякий случай, у меня уже есть очень заботливая и любящая мать.
— Одетт…
— Да, Ивонн, я тебя слышу.
— Я знаю о твоих финансовых проблемах, — прошептала она, положив руку мне на плечо. — И знаю, что твоя мать тебе особо не помогает. Если тебе нужна поддержка, просто попроси.
Какая наглость. После всего, что она наговорила мне в прошлую встречу, у неё хватило смелости опять сунуться в мою жизнь?
— У нас всё в порядке, — сказала я, смахнув её руку. — Спасибо, но мой отец оставил мне более чем достаточно, чтобы позаботиться о себе и маме. Если только ты не планируешь это отнять.
Она нахмурилась.
— Как я уже говорила, все истории, которые твоя мать рассказывала обо мне, не соответствуют действительности…
— Я не ребёнок и не нуждаюсь в сказках. Я вижу мир своими глазами, и ты никогда не была для меня матерью, Ивонн. Так что, чего ты хочешь?
Она выдохнула, скрестив руки на груди.
— Быть прямолинейной не всегда полезно, Одетт.
— Пока что это работает прекрасно.
— Хорошо. Я хочу твои акции компании.
Я рассмеялась.
— Когда в аду выпадет снег.
— Ты даже не знаешь, что с ними делать.
— Девяносто процентов страны тоже не знают, и, тем не менее, фондовый рынок существует. Почему я должна отдать их тебе?
— Я не прошу их подарить. Продай их мне.
— Нет.
— Одетт…
— Мой отец оставил их мне, и я никому их не отдам и не продам.
Её челюсть сдвинулась вбок.
— Помни, я пришла к тебе по-хорошему.
— Это ты называешь «по-хорошему»?
Она не ответила, просто развернулась и ушла, оставив меня в недоумении. Но я не собиралась тратить силы на размышления об этом.
— Всё в порядке?
Я повернулась к Гейлу, который стоял неподалёку, дожидаясь меня. И, как всегда, только его присутствие заставило моё напряжение улетучиться.
Я не знала, как именно ему это удаётся, но была за это благодарна.
— Да, — улыбнулась я. — У меня всё прекрасно.
Глава 23
Одетт
Бип.
Бип.
Бип.
Этот звук… Я вскочила с кровати, громко выкрикнув.
— Пожарная сигнализа…
Остановившись на середине кровати, я замерла в полной растерянности, глядя, как Гейл ухмыляется, держа в одной руке телефон с пищащим будильником, а в другой — кекс.
— Ты!
— С днём рождения! — рассмеялся он.
Схватив подушку, я запустила ею прямо в его голову.
— Это совсем не смешно!
— Правда? Потому что мне смешно, очень сильно, — и он действительно смеялся, даже уклоняясь от летящей подушки.
— До невозможности раздражающий, — пробормотала я, снова плюхнувшись на кровать и укутываясь в одеяло — в конце концов, на мне почти ничего не было.
