нами он не рисковал. Отец понимал, это может поставить под угрозу нашу жизнь. На этот риск он бы никогда не пошел.
Ситуация изменилась только в тот момент, когда Давиду пришлось принять титул «вора в законе».
Тогда отец и связался с ним. Вместе они разработали план, который должен был сильно поменять мир.
— Не буду раскрывать тебе все подробности, — сказал отец. — Сегодня и так слишком много новостей у нас. Но ты должна знать главное. Той секретной службы, которой я подчинялся долгие годы, больше нет. Вернее, нет ее в прежнем формате. А так — теперь все иначе. Другой порядок. Мы с Давидом взяли рычаги под контроль. Больше нет никакой угрозы.
— Не верится, просто не верится, — прошептала я.
— Все так, Ира, — твердо произнёс отец. — Больше ни тебе, ни твоим детям ничего не угрожает. А я могу лишь надеяться на то, что ты позволишь мне с ними познакомиться.
— Что? — от неожиданности у меня даже глаза округлились. — А как же не позволить?
— Я же понимаю твои чувства. После всего…
— Пап, ну ты что. Малыши будут рады, что у них теперь не только папа появился, а еще и дедушка.
Отец обнял меня. Крепко-крепко. И это было то, о чем я всегда мечтала.
— Жаль, мама не дожила до этого дня, — пробормотала я. — Как бы она радовалась…
— Она наблюдает за нами, — уверенно сказал отец и посмотрел наверх. — Там.
В этом я ни секунды не сомневалась.
* * *
Прошла еще одна неделя. И я понимала, что разговор с Давидом не избежать.
А становилось лишь только сложнее. С каждым днём. Чувства окончательно спутывались.
Я уже сама перестала понимать, чего хочу.
Давид будто специально стал вести себя совсем иначе. Не давил, не угрожал. Но постоянно был рядом, окружал заботой.
И во всю использовал детей. Хотя нет. Не самое подходящее выражение.
Просто дети в нем буквально растворялись. За время моей болезни они сильно сблизились. Малыши его приняли.
И может, если бы Давид в своей привычной манере торопил меня, вынуждал дать ответ поскорее, то я бы давно ему все высказала.
Теперь же мои строгие аргументы с каждым днём таяли.
Что я могла сказать Давиду?
Мы не можем быть вместе, потому что…
Он угроза для детей. Его бизнес опасен. Все эти преступные связи, коварные происки его отца. И психопаты-приятели вроде Леона.
Он бросил меня. И хуже того — бросил малышей. Вышвырнул нас.
Он предатель.
Хорошие аргументы. Мощные. Но от них уже ничего не оставалось.
Давид защищал нас. Все его мерзкие и ужасные поступки были направлены на защиту. А насчет будущего — реальность показала, что нам больше действительно ничего не угрожало. Совсем. Все враги нейтрализованы. Все старые счета закрыты. И все находится под контролем моего отца и самого Арсанова.
Оставалось одно. Сказать, что у меня нет к Давиду никаких чувств.
Но это означало солгать.
Дети обожали его. И мое сердце не могло не дрогнуть, когда я наблюдала за их общением.
А общались мы постоянно. Все вместе. Часто — с моим папой.
Одна большая семья.
И после очередного прекрасного дня, когда все казалось идеальным, я наконец решила внести ясность.
Нужно сказать Давиду все. Правда, что именно «все» я сама не понимала.
Мой отец как раз уехал. Мы вдвоем уложили детей и вышли в сад. Арсанов предложил прогуляться, подышать свежим воздухом.
Я подумала, что это отличная возможность выяснить отношения.
— Все больше не может так продолжаться, — сказала я.
— Так? — он выгнул бровь.
— Мы ведем себя будто обычная семья. Общаемся, словно мы до сих пор муж и жена, никогда не разводились. Но на самом деле, былые чувства ушли. И да, я очень благодарна тебе за все. За твою защиту. За поддержку. За то, сколько ты сделал для нас. Но понимаешь, мы не можем и дальше вместе жить.
— Почему?
Его тон обезоружил. На некоторое время так точно.
А еще Давид повернулся и посмотрел прямо в мои глаза.
— Мы действительно женаты, Ира, — сказал он. — Ты же сама видела все документы. Развода не было.
— Давид, — покачала головой.
— Ты не простила меня?
— Простила.
Призналась честно. После того, как я выяснила все детали, как осознала то, в какой жуткой опасности мы находились, и сколько всего сумел сделать для нас Давид, я не могла и дальше держать обиду на него.
Хотя, если уж совсем честно, отпустила я обиду еще раньше. До того, как вся правда всплыла. Не хотела, чтобы плохие эмоции разъедали душу.
— Тебе не нравится, как я общаюсь с детьми? — спросил Арсанов.
— Нет, ты прекрасный отец.
Этот факт тоже нельзя было отрицать.
Давид быстро сблизился с детьми, стал значимой фигурой в их жизни. И сейчас я не могла представить, как бы оборвала их общение.
— Тебе не нравлюсь я? — спросил Арсанов и склонился надо мной так резко, что я невольно отшатнулась от него и уперлась спиной в деревянную перегородку беседки.
— Не о том речь…
— Разлюбила меня?
— Давид.
— Я люблю тебя, Ира. И знаю, что ты любишь меня. Можешь говорить что угодно. Можешь молчать. Можешь ударить меня. Кстати, да. Это именно то, что я советую тебе сделать. Прямо сейчас. Как можно скорее.
— Что? — покачала головой. — Что за глупости ты несешь?
— Ударь меня, Ира.
Он шагнул ближе, заставил вжаться в перекладину спиной.
— Ударь!
— Ты с ума сошел?
— Да, и давно, — он кивнул. — От тебя.
— Давид…
— Все, Ира, ты свой шанс потеряла.
— Какой шанс?
— На свободу. На то, что я хоть когда-то позволю тебе просто взять и уйти. А еще тебе очень сильно захочется меня ударить, но будет не до этого.
— Ну почему? — нервно улыбнулась. — Если захочу, то ударю. Если ты заслужишь. И вообще, бывало, мне очень хотелось тебя треснуть.
— Не получится.
— Да? — протянула, смело встречая его взгляд.
— Конечно, — уверенно заключил Арсанов. — Ты будешь слишком сильно занята.
— Чем? — спросила чуть слышно.
— Этим, — выдохнул он в мои губы.
И поцеловал так, что у меня голова закружилась.
А дальше развернулось настоящее безумие. Может, я и пыталась протестовать, может, старалась оттолкнуть от себя Давида, но все это ощущалось настолько незначительно, что даже не отпечаталось в памяти.
Огонь сжег дотла нас обоих.
Мы не могли остановиться. Не могли насытиться друг другом.
Давид подхватил меня на руки, занес в беседку и…
Больше не было ни споров, ни конфликтов. Нам обоим стало совсем не до выяснения отношений. Как два путника в испепеленной солнцем пустыне
