Эпоха безумного короля - Анастасия Райнер

– Многое изменилось, отец. Но я по-прежнему желаю вам добра и намерена помочь.

Ричард усмехнулся. Дернул цепями.

– Помочь? Неужели ты убеждена, будто меня можно спасти?

– Хочу в это верить.

– В таком случае ты еще большая дура, чем я предполагал, – выплюнул он.

Изабель предвидела такую реакцию, но для обид не время. Жизнь единственного родного человека в опасности, и сначала нужно защитить его от смертной казни. Пускай они сейчас не понимают друг друга, если у Изабель все получится, у них еще будет время наладить контакт или даже прийти к какому-никакому согласию. А потому она сказала:

– Я пришла не для того, чтобы выслушивать упреки. И не для того, чтобы их высказывать.

– А ты выскажи. – Глаза Ричарда Дайера казались пустыми, остекленевшими, словно он предвидел свою скорую смерть. – Выскажи все, что накопилось здесь и сейчас. Ведь это последняя возможность, другой не будет. Я же знаю: враги пытались тебя переубедить, делали для этого все возможное. Они отвернули тебя от Господа. Заставили усомниться в правильности моего воспитания, в правильности моих убеждений. Я вижу: в тебе проросло зерно сомнений. Эту безбожность, падение духа. Имей же смелость заговорить об этом со мной.

– Воля ваша, отец. Давайте поговорим.

– Честность в обмен на честность, – криво улыбнулся Ричард.

– Вы ведь знали, что лорд Лерой на самом деле защищал людей от Ша-Рэма?

– Знал. Но если вдуматься, между Ша-Рэмом и вампирским лордом не такая уж большая разница. Вампиры есть вампиры. Покойники, притворяющиеся живыми… Само их естество отравлено касанием дьявола. Мы для них всего лишь добыча в том или ином варианте. Вампирам по нраву не только наша кровь, но и наш страх, наша слабость, наше унижение, наше пресмыкание перед ними. Однако я не боюсь. Ни кровососов, ни самой смерти. Люди должны страшиться одного лишь грехопадения, ибо нет ничего страшнее потери собственного духа.

– Вы убеждены, что у вампиров нет души, но на чем основано это убеждение? Как бы я ни приглядывалась, не нахожу этому подтверждения. Вампиры точно так же способны чувствовать, сопереживать, создавать крепкие семьи. Они, как и люди, восприимчивы к искусству и способны его творить. Они могут посещать святые места, не испытывая при этом страданий. В конце концов, они просто хотят жить, как любое другое божье создание. Так в чем же разница?

– Разница в том, что поганые переродки питаются нашей кровью. Тебе этого мало?!

Изабель покачала головой:

– Отец, вы намеренно упрощаете ситуацию. И даже если я приведу вам сотню доводов, вы продолжите сводить все к одному-единственному аргументу.

– Потому что все твои доводы надуманны, они не имеют веса в сравнении с правдой.

– О какой правде вы сейчас говорите? Ведь вы лгали всю мою жизнь.

– Во спасение твоего духа, Изабель! Дабы тебя направить, утешить и вселить надежду, что мир еще можно спасти, – в его голосе проявились родительские нотки.

Все внутри Изабель клокотало. Ей хотелось вновь поверить отцу, почувствовать, наконец, его любовь и заботу. Хотелось броситься ему на шею, крепко обнять, выразить сочувствие и поддержку. Из горла рвались слова о том, что все обиды прощены и остались в прошлом. Но вместо этого Изабель в очередной раз напомнила себе, что отец не оценит этого, сочтет за слабость. Ведь он не был с ней ласков, даже когда она была примерной дочерью. Сейчас он тем более не нуждается в ее сопереживании. Ей было важно сохранять самообладание, поэтому она лишь выше подняла подбородок, прежде чем произнести:

– Ложь временно утешает, но, когда открывается правда, обман ранит еще сильнее. А я просто хочу разобраться. Выходит, вы лгали об истинных причинах бойни при Громовом Утесе. Лгали о намерениях лорда Лероя, который желает вовсе не войны, а мира. Лгали, что на святой земле вампиров не встретить, хотя на самом деле они могут свободно посещать соборы и монастыри. Напрашивается закономерный вопрос: а так ли они противны Богу? И в чем еще вы, отец, были неискренни?

Вместо ответа Изабель встретила его пренебрежительный взгляд из-под спутанных седых прядей. Сощурившись, Ричард словно пытался заглянуть в ее мысли, выискать в них порок и гниль.

– С чем еще тебя подослали? – наконец изрек он.

– С тем, чтобы попробовать спасти вам жизнь.

– Это невозможно. Неужели ты так и не поняла, что говоришь с покойником? Чего бы тебе ни наобещали король или его кровопийца-протектор, это ложь. Скоро сама убедишься. А теперь уходи.

Изабель стала злиться от захватившего ее бессилия. Опустившись на колени перед отцом, она обхватила его лицо руками.

– Отец, пожалуйста, доверьтесь и выслушайте меня! Умоляю!

Некоторое время он молчал. Скользил усталым взглядом по ее лицу, такому красивому, и узнавал в ней черты покойной жены Гортензии. Больше всего его изумляло, что после всего случившегося Изабель все еще была готова бороться за его жизнь. Наивная, но любящая. Не понимающая очевидного. Это было бы очень трогательно, не разучись он чувствовать за долгие годы ненависти.

Он вдруг неожиданно для самого себя допустил: может быть, Изабель действительно права? Может, никакой души и Бога не существует? Ведь он и сам когда-то спорил с самим собой. Однако Гортензию убил вампир, и это послужило искрой для яростного пламени, вспыхнувшего раз и навсегда в его сердце.

С тех пор ослепленный ненавистью Ричард Дайер жил одной лишь местью, а после к нему примкнула и расколовшаяся церковь. Под божьим знаменем он развернул огромные силы, получив благословение святых отцов. Тем самым он получил и разрешение на ненависть. Святая церковь нарекла его ненависть праведной, угодной Господу. Ричард Дайер благоговейно верил в это и нес свое предназначение, точно великий крест.

Он творил так много чудовищных вещей… Убивал, пытал и упивался страданиями врагов, оправдывая все это верой. И не заметил, как вся его жизнь замкнулась на одной лишь ненависти. А ведь когда-то давно, когда еще Гортензия была жива, они рассуждали, что любая религия – это прежде всего про добро и любовь, про принятие и общность. Как многое с тех пор изменилось. Как безвозвратно и как далеко он продвинулся в желании отомстить.

Вся жизнь Ричарда Дайера свелась к малому, и вот уже долгие годы он живет не