на Байкал, к шаману, но не уехала только потому, что идиот-Рома сообщил, как я реагирую на ребенка.
Никак не реагирую. Это не мое. Это не могло родиться у меня.
Визги его мамаши я пресекла сразу. Достаточно было несколько слов, чтобы она уяснила – со мной ее номера не пройдут. Я не фиалка Юленька, могу и ответить.
Выписалась сразу, как только отпустили врачи. Сидеть под дверью реанимации, как это делали другие безутешные мамашки, не собиралась. У меня не было на это сил. Каждый раз, когда мне пытались показать, что я родила, я закрывала глаза и сидела так, пока не отставали. Врачи отступили.
А я погрузилась в работу. В магазине все испуганно помалкивали, и ни одна душа больше не упоминала, что я была в положении и чем это кончилось. Через несколько дней я продавщиц уволила. Это они запихали коробку на самый верх. Кто именно из них, разбираться не стала. А набранные новые, знать не знали, что со мной произошло.
– Таня, надо ложиться с ним в больницу. Костя не может быть один… - сказал Рома.
– Ложись, - я поморщилась, опять он сбил меня с подсчета новой поставки.
– Я не могу. У меня работа.
– У меня тоже.
В больницу легла Валентина Даниловна. Как квочка она тряслась над внуком. Перелопатила гору литературы и научных трудов, добилась консультации самого лучшего офтальмолога, у ребенка была ретинопатия. Да проще было сказать, чего у него не было! Перечислять можно на пять страниц. И никаких прогнозов. Кроме одного, что твердили все, как заведенные: в первый год жизни нейропластичность мозга очень высока, важно не упустить.
У несостоявшейся свекрови уже был расписан план реабилитации. И прекрасно. Пусть она этим и занимается. У нее есть ресурс. У меня нет. Сама еле выжила. Еле выкарабкалась.
На семейном совете из двух человек – Ромы и его матери – постановили, что квартиру срочно продают. Половину денег отдают Юльке, на остальное, добавив, покупают дом. Неизвестно, в каком состоянии будет Костя, нужно, чтобы было максимально удобно, без лифтов и лестниц.
Я осталась одна. Лера уехала к отцу. Оказывается, она за моей спиной давно с ним обсуждала планы. Да и пусть катится. Это было моим спасением. Я могла много работать, а потом просто забираться вглубь комнаты и сидеть, дожидаясь, когда захочу спать. А еще я ждала, когда смогу написать заявление и отказаться от ребенка.
***
Юлия
– Почему ты ничего не говорила мне, мам…
Я сидела в кольце из Женькиных теплых рук. Колечки ее волос щекотали мне шею.
– Я всё собиралась, Жень… А потом уже и не до того было.
– Но как же Катя могла так… - тихо, с надрывом спросила Женя.
Карие глаза смотрели беспокойно, с обидой. Выпустив меня из объятий, Женя ждала ответа. Я вздохнула:
– Судить, Жень, легко. Намного сложнее - понимать. Понимание требует сочувствия, терпения и желания верить, что человек иногда выбирает плохие средства. Через осуждение мы отделяемся. Через понимание растём. Как-то так я пытаюсь объяснить это себе.
– Не знаю… Не согласна, - непокорно дернула головой Женя. – Ты уж извини, но я ей мозги вправлю, чтобы понимала, хоть что-то…
– Не получится пока, Женек, - улыбнулась я. – Катю Рома перевел в частную школу с пансионом. Она сама попросилась. Как она сказала: подумать. Потому что сейчас она оказалась между двух огней. С отцом жить – там сама понимаешь, не до нее. А со мной… ей всё еще сложно. А может быть, будет сложно всегда. Но я всё равно ее люблю. И тебя люблю.
– А Виталия? – хитро прищурилась дочь.
Я покраснела и шлепнула ее по руке.
– Всё-то ты знаешь, всё видишь.
Мы помолчали.
– С Виталием мне, дочка, хорошо. И спокойно. И надежно.
– Я заметила, - серьезно ответила Женя. – Ты какая-то другая стала. Мягче, светлее… женственнее.
Мы сидели на кухне, где почти не было мебели. Только маленький диванчик, стол и стулья. Остальное должны были привезти со дня на день. Разрываясь между Женей, работой и покупкой новой квартиры, понимала, что ничего не успеваю. Но постепенно всё складывалось.
Сначала появились хорошие новости из больницы, причем от обоих. И Женя, и Горан перенесли вмешательство вполне удовлетворительно и оба шли на поправку. В тот день, когда я узнала добрые вести, я впервые осталась у Виталика на ночь.
- Ты меня обманул, это твоя квартира... Я видела твои фотографии с сыном... - возмутилась я, когда мы, задохнувшись, оторвались друг от друга.
Хотела заговорить его, заболтать, потому что стало неловко от открывшейся во мне страсти. Я боялась, что мое тело меня подведет. Но не тут-то было. Всё стало острее, ярче и чувственнее.
- А как бы я тебя еще к себе заманил? - усмехнулся Виталик и накрыл мои губы поцелуем.
Через две недели Горан засобирался домой, и мы встретились, чтобы окончательно закрыть все вопросы. Мы пришли в то же кафе, где пили чай с гибискусом, только теперь перед Гораном стоял стакан воды, а я попросила какао.
– Я знаю, Джулия, - с тоской в голосе начал первым Горан. – Ты сейчас скажешь словами древнегреческого философа «В одну и ту же реку нельзя войти дважды».
Он сделал глоток воды и устало вздохнул. Я смотрела в его ставшее родным через Женьку лицо, вглядывалась в морщинки у глаз, в складки, что прорезали лоб. Смотрела и не знала, что сказать.
Оправдываться, убеждать, обнадеживать – не хотелось. Да и слова все куда-то исчезли. Только сердце билось ровно и спокойно, билось в благодарности человеку, который спас жизнь моего ребенка. Нашего ребенка. Я надеялась, что Горан уловит этот импульс. Ведь мы когда-то понимали друг друга по дыханию, по взгляду, по наитию. Даже когда нас разлучили, мы ощущали, что происходит что-то не то. Но не хватило сил отстоять друг друга.
И вот сейчас Горан сам сказал то, что мы чувствуем оба. Мы никогда не лгали друг другу. И сегодня лгать незачем.
– В реку мы не войдем, - медленно сказала я. – Ты прав. Но мы можем идти параллельно берегу и наблюдать, как по реке плывет Женя. И Кристиан. И помогать, если будет надо.
Он грустно улыбнулся, кивнул. Мы поболтали еще немного, накидывая планы на будущее. О себе Горан попросил рассказать Жене, только когда она окончательно
