лист.
Не на буквы, в них.
Как будто мог увидеть там ее лицо.
— Давай уже, не мычишь ли телишься, — выплюнул.
Я взял ручку. Подписал.
Почерк будто не мой. Дерганный. Неуверенный. Кривой.
Как будто голова не знала, что делает рука.
Отдал лист.
Развернулся.
Вышел.
Я узнал на следующее утро: свидание завтра в 10:00. Комната номер восемь. Краткосрочное. Через стекло.
После обеда меня все еще трясло. Не так, чтоб со стороны было видно, просто внутри потряхивало, как будто мотор завелся и никак не глох.
Руки дрожали.
В отряде все было как всегда. Кто-то играл в домино, кто-то мыл полы, кто-то врал, что «на воле уже ждут».
Я молчал. Спрашивать никто не стал. Тут не принято.
Взял зеркало. Пластиковое, карманное, выданное в санитарке.
Смотрел на себя.
Глаза как будто старше на десять лет. Щеки чуть впали.
Слово «встреча» звучало как приговор. А с ней подавно.
Как не сдохнуть, когда увижу ее снова? Как смотреть на нее сдержанно? Что говорить?
Ночью не спал.
Лежал на спине, смотрел в потолок, где тень решетки от окна дрожала, как от воды.
В соседней койке кто-то всхрапывал. В коридоре прошел дежурный. Где-то капала вода.
Я думал обо всем сразу:
Как она выглядит сейчас?
Что скажет?
Простит ли?
Ненавидит ли?
Думал, что надо бы что-то сказать нормальное. Не «привет» и не «прости», а что-то… настоящее.
Но в голове только тишина. И слово: «ждать».
Будто это все, что у меня осталось: ждать ее.
Под утро уснул на полчаса. Проснулся с ощущением, будто у меня больше нет кожи. Только сердце, и то наизнанку.
Восемь сорок.
Я уже был готов, в робе, с расчесанными ладонью волосами и лицом, которое не знал, как держать.
Сотрудник ФСИН проводил меня до комнаты номер восемь. Дверь с металлическим косяком, табличка сбоку: «Краткосрочные свидания».
Там уже ждали.
— Заходи. По левую сторону. Разговор через трубку. Не прижиматься.
Я молча кивнул.
Зашел.
Ее внутри я ощутил всем телом, как только открылась дверь. Она заполнила все собой, как когда-то меня самого. Светлые волосы. Знакомый профиль.
Шагнул.
Сел.
Поднял глаза.
И — все.
Меня срубило. Без предупреждения. Как будто током прошило изнутри и отключило все лишнее.
Она сидела напротив.
Через грязное покоцанное стекло.
Живая. Настоящая.
Моя.
В теплом свете, с распушенными от влажности волосами, в пальто. Васильковые глаза, как в памяти, только больше. Глубже.
Уставшие.
Она не улыбалась. И я не улыбался.
Мы просто смотрели.
Как же больно, сука.
Потом она взяла трубку.
Я тоже.
— Привет, — сказала тихо.
Ее голос как теплая вода.
Я прижимался к трубке, чтобы она звучала ближе.
Чувствовал запах ее духов.
Блядь, я тосковал как собака.
Какая же она была красивая. Вот бы можно было хоть пальцы ее потрогать. Я скучал по временам, когда мог набрасываться на нее. Когда она стонала подо мной.
— Варька...
Пауза. Вечность.
Кажется, я забыл, как дышать. В синих глаза задрожали слезы. Она прижала трубку к губам.
— Ты выглядишь... — она замялась.
Я хмыкнул. Не получилось усмехнуться, только воздух носом вышел.
Она склонила голову. Смотрела, будто в глаза мои ныряла.
— Мой Ромка…
И все. Больше ничего не надо. Будто и не было этих месяцев между нами.
— Я думала, ты не подпишешь.
— Не ходи сюда, — сказал я и натужно сглотнул. Я не знал, как говорить с ней. Меня все еще накрывало от ее присутствия. Я думал о ней так много…
Она прижалась лбом к стеклу.
— Знаешь, какой ты?
— Какой? — я сжимался.
— Мой.
Я зажмурился. Сильно. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать все, что рвется.
— Я больше не подпишу. Не приходи, сказал.
Она выдохнула. Стекло запотело. Хотелось потрогать ее. Как же сильно хотелось.
— Почему ты мне не рассказал?
— Это больше тебя не касается.
Она нервно рассмеялась и выпрямилась.
— Со мной порядок, — соврал я, — не думай обо мне. Как ты устроилась?
— Рома, заткнись, заткнись ради бога! — она потерла лицо рукой. Вытерла мокрые глаза. Я видел, как дрожат ее тонкие пальцы. — Я ждала тебя, — она прикусила губу. Я крепче сжал трубку, — знаю, сказала, что не буду, но… ждала… — пожала плечами как-то разбито.
— Варя, послушай-ка меня, — я легко ковырнул пальцем стекло, привлекая ее внимание, — здесь как в пионерском лагере, — я ухмыльнулся, — не нужно беспокоиться. Все не так страшно, как кажется, — я даже не хотел вспоминать все дерьмо, что произошло со мной за это время. — Ты убедилась, что я в норме, возвращайся домой. Не ходи сюда. Дерьмовое место для тебя. У нас с тобой все закончено давно, — я потер глаза. Сука, ненавижу это.
— Женись на мне, Ром.
Я отнял руку и уставился на нее. Что в голове у этой ненормальной?
— Блядь, Варя, — я выдохнул и закрыл на секунду глаза.
— Я серьезно, тогда нам будут положены долгосрочные свидания, и мне не надо будет проходить круги бюрократии каждый раз, чтобы увидеть тебя. Так можно, я узнавала…
— Ты не слушаешь меня, — я покачал головой, не дав ей закончить. — Не майся дурью, иди домой! Вали отсюда! — я заорал.
— Угомонился! — инспектор гаркнул. Я выдохнул.
— Или ты уже женат? На этой? — она поморщилась и сверкнула глазами. А я вспомнил то единственное свидание с Яной еще в изоляторе. Она плакала и причитала. Что не сможет быть с таким, как я. Что не может поверить, что я так хладнокровно убил человека. Я пошутил, что стоило ударить его ножом под ребра, было бы не так хладнокровно. Она не оценила и больше не пришла.
— Все, Варя, мы с тобой идем разными дорогами.
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Нет больше Яны.
— Какая жалость, — она довольно улыбнулась.
Шельма.
Моя до одури.
— Это не важно. Не приходи сюда больше.
Я сидел, вцепившись в край стола так, что костяшки белели. Грязное стекло между нами мутным слоем глотало ее образ, и все равно она прожигала меня насквозь. Подняла палец, провела им по стеклу, медленно, будто щупала мое лицо, рисовала меня на этой проклятой прозрачной стене. Улыбалась сквозь слезы, и от этой улыбки хотелось завыть.
— Скажу кое-что странное, — ее голос дрожал, но в нем было столько тепла, что у меня желудок сжался. — Хочу, чтобы у нас была семья, Ромка.
Сердце подскочило, выстрелило в горло. Я замер, будто меня ударили током. Голос отняло. Я едва смог прохрипеть:
— Что ты несешь? — жар кинулся к лицу. Лоб в поту. Она сумасшедшая, ей-богу.
— Так я верну
