счет! Шубки дорогие носишь, побрякушки разные, а Вера в тюрьме сидит!
— Так не из-за меня же сидит!
— Замолчи, слышишь?! Замолчи!
Схватив пригоршню снега, Павел растер его по ненавистному лицу.
— Дурак! Я же беременная! Зачем ты так со мной?
— Ты? Беременная? — с иронией спросил он.
— Да, и, возможно, от тебя! — честно призналась Лера, вытирая ладошкой лицо.
— А возможно, что и не от меня, да?
Павел истерично рассмеялся.
— Я же правду тебе сказала. Скорее всего, ребенок твой, а не Марка. Он пока еще ничего не знает, не успела рассказать. Я хочу начать новую жизнь, понимаешь?
— Знаешь что! Вали отсюда побыстрее, чтобы я больше тебя никогда не видел! Какая же ты… Чтоб духу твоего в Минске больше не было! Беременная она! Не попадайся мне на глаза, иначе я за себя не ручаюсь!
— Я правду тебе сказала, хотела же, как лучше! Был дураком, дураком и остался! — уходя, шептала себе под нос Лера.
Несколько раз она останавливалась в надежде, что Павел передумает и захочет с ней поговорить, но он так и сидел на снегу, уткнувшись лицом в колени. Ярость и отчаяние переполняли его. Сколько он так просидел — неизвестно. Опомнился только тогда, когда руки и ноги стали неметь от холода.
Быстрая ходьба позволила немного успокоиться и согреться. Он дошел до парковки, на которой оставил автомобиль, и поехал в ближайшую гостиницу.
Заселившись в номер, включил телевизор. Музыка заполнила все пространство. «Танго смерти», — вспомнилось название композиции. Вера очень часто слушала Вивальди, когда была беременна, причем на всю громкость. Иногда она по нескольку раз прокручивала один и тот же трек.
Павел увеличил громкость и, закрыв глаза, рухнул на кровать, раскинув руки. Звуки скрипки разрывали душу на части, унося его в прошлое, где они с Верой катались на лыжах, валялись в копне сена, целовались украдкой, чтобы не попасться на глаза строгой тети, и были счастливы. Он словно забыл, как улыбается его жена. И весь ее образ расплывался в памяти, будто сквозь густой, непроглядный туман. Казалось, он помнил лишь глаза — голубые, ясные, как у ребенка. Они всегда светились теплыми огоньками. Бесхитростные, немного наивные и нерешительные. Он и влюбился в Веру потому, что она не была похожа ни на одну из тех девиц, которые мечтали запрыгнуть к нему в постель после первой встречи. Сами звонили, сами приглашали, сами готовы были расплатиться за столик в ресторане — лишь бы потом иметь большее. Дерзкая показная независимость, демонстрация свободных отношений, этакий дорогой бриллиант, требующий хорошей оправы для показа в обществе. Только Павел не хотел быть оправой к этим бриллиантам. После неудачного брака он в каждой девушке видел Леру.
Встреча с Верой перевернула его жизнь. Он поверил, что ангелы существуют. Тонкая, изящная, неуверенная в себе провинциальная девушка заняла все его мысли, ему стало спокойно и уютно. Вера не охотилась за деньгами, не требовала подарков и походов в кафе. Павел впервые променял тесные рубашки и галстуки на майки и спортивные брюки, чтобы было комфортнее гулять с любимой на природе. И какое же невероятное удовольствие получал он от этих прогулок!
Он никогда и никого не любил так, как Веру.
Удивительная штука — прощение. Ты клянешься, что не простишь. Никогда! Ведь есть вещи, которые не должны быть прощены. Но когда обстоятельства меняются, пелена спадает — и разум, наконец, просыпается. И тогда уже не просто хочешь простить — ты умоляешь, чтобы и тебе даровали пощаду.
Почему он не верил ей? Почему?
Боль невыносима, а поверх нее — еще и ее презрение. Если бы не его слепые амбиции, Вера не оказалась бы на краю… а сейчас была бы рядом.
Если бы…
Каждая клеточка его тела дрожала, растворяясь в музыке. От злости и раздражения не осталось и следа — жгучая боль заполнила его сердце. Он боялся пошевелиться. Неожиданно страх сковал его тело. Павел с трудом дотянулся до телефона на прикроватной тумбочке и попросил вызвать скорую помощь.
Вера очень надеялась увидеть Павла на заседании суда, но он снова не пришел. От досады хотелось расплакаться, но она старалась держать себя в руках.
Зато присутствовало все семейство Шевцовых. Муж Ники ей почему-то сразу не понравился, показался дерганым и суетливым. Он все время вертелся, часто смотрел на Веру, и взгляд его был холодным и неприятным. Рядом с ним сидела солидная ухоженная дама, судя по внешнему сходству — его мать. Даже на расстоянии можно было почувствовать, как злость переполняет ее. Если бы этой женщине разрешили разговаривать с обвиняемой — испепелила бы ее своей ненавистью. От негодования ноздри ее широко раздувались, а грудь в пышной блузке то и дело поднималась и опускалась. Чуть поодаль, в первом ряду, расположилась Ника. Вере показалось, что девушка нс хотела встречаться с ней взглядом.
В воздухе сгустился мощный грозовой фронт, и Вера приготовилась метать молнии.
С помощью Светланы мать наняла нового адвоката. Его услуги стоили в разы больше, но отношение к работе было совсем иное. Кристина Олеговна, невысокая молодая девушка лет тридцати, с большими темными глазами и длинными прямыми волосами, оказалась очень инициативной и сразу расположила к себе. Вера даже удивилась, насколько тщательно она ее допрашивала. Вопросы коснулись и учебы, и работы. Привлекались новые свидетели, врачи и акушерки с роддома. К материалам дела добавились положительные характеристики, копии благодарностей и дипломов и, конечно же, выписки, в том числе и из психоневрологического диспансера. И если раньше Вера была настроена понести заслуженное наказание и получить любой срок, то сейчас у нее словно открылось второе дыхание, проснулось желание жить. Конечно, она виновна и должна за это ответить. Но у нее есть смягчающие обстоятельства, и надо бороться за то, чтобы наказание было минимальным, — хотя бы ради подруг и матери, которые очень за нее переживают.
— Скажите, вы знакомы с подсудимой Верой Александровной Смирновой? — спросила Нику судья.
Это была пожилая женщина с гладко зачесанными назад волосами и бледным, лишенным косметики лицом.
— Нет, мы с ней незнакомы, — неуверенно ответила девушка, не глядя в сторону Веры, а потом добавила: — Может, где-то и пересекались, она же медик.
— Ваша честь, у меня есть документ, подтверждающий, что Ника Шевцова, в девичестве Вертушкина, лежала в отделении роддома с прерыванием беременности на двадцать четвертой неделе. Там же работала на тот момент моя подзащитная.
Подойдя к судье, Кристина Олеговна показала ей бумаги. — Ах ты …! — супруг Ники выругался, вскочив с места.
— Еще одно замечание
