ремонтирует свой дом. Именно такой человек мог бы управлять хозяйственным магазином / парикмахерской.
— Вы, ребята, идите и садитесь в лодку, — говорит нам Майлз, когда мы выходим из машины на жару. — Я захвачу ключи изнутри.
— Я думала, твоего друга нет дома, — говорю я, но он уже несётся на заднюю площадку и открывает дверь, которая, по-видимому, была не заперта. Мы с Джулией достаём сумку-холодильник из багажника и несём её вниз по заросшему травой склону к кромке воды.
— Какой великолепный день для этого! — радостно восклицает Старфайр. Она сказала это уже семь раз. Я считала.
— Лучшей погоды и желать было нельзя, — соглашается Джулия в четвёртый раз. Мы делаем это по очереди, и к настоящему времени, мне кажется, она всё поняла и превратила это в игру.
— Как будто Мичиган расстелил перед нами красную ковровую дорожку, — говорит папа, хлопая меня по плечу как раз в тот момент, когда мы с Джулией ступаем на короткий причал, вдающийся в камыши. Я пошатываюсь, но, к счастью, мне удаётся удержаться на ногах и не упасть с узкого пирса, увлекая за собой сумку-холодильник и Джулию.
Состояние причала оставляет желать лучшего — одна доска отсутствует, две другие сломаны посередине — но лодка, похоже, в хорошем состоянии. Не то чтобы я знала, что делает лодку хорошей, но она не горит или что-то в этом роде.
Папа сбрасывает ботинки, подхватывает их и запрыгивает на борт, протягивая руку и помогая каждой из нас спуститься. Он спускает Старфайр последней и демонстративно целует ей руку. Она хихикает и переводит взгляд с меня на Джулию, как бы спрашивая: «Вы это видите? Какой мужчина!»
Я стараюсь выглядеть любезной и слегка ободряющей: «Да, я видела, как мой отец подражает Гомесу Аддамсу, и, по-моему, это здорово!»
Это мило, честное слово. И снова эта странная мешанина эмоций бурлит у меня в груди.
Мне нравится видеть его таким. И в то же время это ненавистно, и я в миллионный раз задаюсь вопросом, почему мы с мамой никогда не заслужили от него такого внимания и преданности.
— Есть, — кричит Майлз, сбегая вниз по причалу. Он отвязывает лодку и запрыгивает в неё, заводит двигатель, затем снимает с себя футболку.
Старфайр ахает от вида множества разрозненных татуировок, которые открываются взору. Моя первоначальная тактика краснеть и избегать зрительного контакта быстро сменилась поиском гигантского сердца с именем Петры в центре, но, по-видимому, среди его татуировок подобных решений не наблюдается.
Однако я впервые замечаю, что в дополнение к якорю Попая у него на икре есть ещё и сам моряк Попай. Удивительно, но это совсем не помогает мне подавить желание пересечь лодку и провести языком по его коже.
— Какой прекрасный боди-арт! — воркует Старфайр. — Что это значит?
Она касается его верхней части бицепса, когда Майлз начинает вести нас вглубь озера. Он прячет улыбку.
— Ну, — говорит он, — это русалка.
Она кивает, заинтригованно распахнув глаза.
— И что?
— Мне понравилось, как она выглядела, — продолжает он.
— Она великолепна, — она крепко похлопывает по татуировке.
Озеро на удивление оживлённое. Сквозь рёв нашего мотора мы улавливаем фрагменты радиохитов, доносящихся с лодок, мимо которых мы проплываем: «Cruel Summer» Тейлор Свифт, «Soak Up the Sun» Шерил Кроу и «(Sittin' On) The Dock of the Bay» Отиса Реддинга.
После десяти минут плавания, с ветром в волосах и дребезжанием мотора в ушах, мы находим подходящее место, чтобы остановиться и отдохнуть. Майлз включает радио, бросает якорь и раздаёт нам банки газировки и пива из холодильника. Мы с Джулией намазываемся солнцезащитным кремом, но Старфайр, не теряя времени, сбрасывает с себя одежду и спрыгивает с кормы лодки размытым пятном ярко-розового цельного купальника и восторженных воплей.
Папа свистит и аплодирует, когда она выныривает на поверхности. Джулия снимает шорты и прыгает вслед за ней.
— Холодно? — окликаю я их.
— Немножко, — кричит Джулия в ответ, а Старфайр радостно сообщает: — Это похоже на перерождение!
После нескольких минут упрашиваний папа тоже забирается в воду, а затем начинает донимать нас с Майлзом из воды, в то время как Старфайр с впечатляющей грацией гребёт на спине.
— Ты будешь нырять? — спрашивает Майлз, прикрывая глаза от солнца, чтобы посмотреть на меня. Это придает моменту странное ощущение уединённости, интимности.
— Насколько здесь глубоко? — уточняю я у него.
— Не будь трусихой! — кричит папа, и иллюзия уединённости рушится.
Старфайр издаёт ужасно реалистичный крик курицы. Здесь она действительно в своей стихии.
(Если в русском мы скажем «зайчишка-трусишка», то в английском символом трусости почему-то выступает курица, отсюда и имитация крика курицы, — прим)
— Чего именно, — я подхожу к бортику в задней части лодки, — я якобы боюсь в данной ситуации?
— Рыбы! — восклицает папа, как будто это должно быть очевидно.
— Рыбы? — переспрашиваю я.
Папа делает вид, что не верит своим ушам.
— Ты что, шутишь? В детстве они приводили тебя в ужас! Помнишь? Я взял тебя на рыбалку, и у тебя случился этот срыв?
Я не помню, чтобы когда-нибудь в жизни ходила на рыбалку, но если и ходила, то, думаю, срыв был связан не столько с рыбой, сколько с тем, что мне пришлось вытаскивать металлический крючок у неё изо рта.
— Ты уверен, что это была я?
Он смеётся.
— Думаю, я всё же помню свою собственную дочь! Я взял тебя на рыбалку, и мы забыли солнцезащитный крем, и я знал, что твоя мама разозлится, поэтому мы пошли в продуктовый магазин, и я купил тебе эту ярко-жёлтую панамку от солнца. Она подходила к твоему купальнику. Ты была похожа на птичку Твити, — говорит он, качая головой. — Ты была одержима этой панамкой.
Я думаю о вязаной шапке, которую он мне прислал, и гадаю, не перепутал ли он её с панамкой из этого воспоминания.
Честно говоря, я даже не уверена, то ли это настоящее воспоминание, то ли просто какая-то сцена из фильма, на которую он постфактум наложил моё лицо.
— Ты действительно не помнишь? — спрашивает папа.
Я качаю головой. Это явно беспокоит его, но я не могу придумать утешительный ответ. Правда заключается в том, что самые запоминающиеся моменты моего детства — это те, которые он пропустил, и именно его отсутствие придавало им особую значимость.
— Это был действительно особенный день, — бормочет он, перебирая руками в воде и нахмурившись.
Я ненавижу то, что сейчас чувствую себя виноватой. Я не хочу признавать, что папа всё ещё может вызвать во мне такую реакцию. Как будто всё, чего я хочу — это сделать его счастливым, заставить
