молясь, чтобы топор не упал.
Она качает головой.
— Профессор астрономии, которая была в Германии несколько месяцев, но все это время летала туда-сюда. Думаю, она вернется домой в конце апреля.
Я закрываю глаза, вспоминая, как он говорил, что только что приехал со встречи в Германии. Называл созвездия, которых больше не существует. Очевидно, она была источником информации.
Может быть я тоже все придумала, потому что мне казалось, что все было так хорошо. Мне было так легко представить, как мы продолжаем жить вместе, и я была уверена, что он думает о том же. Может быть, я так же хорошо умела обманывать себя, как и Марен. Но то, что я услышала сейчас, подтверждает одно — я выжила только потому, что не позволяла себе представить его с кем-то еще.
А теперь я не могу представить его иначе.
После обеда я гуляю. Формально уже весна, но дует ветер, а угольно-серое небо предвещает снегопад, который ожидается сегодня вечером.
Приехала ли она на выходные? Она ведет себя вежливо, не спорит и заставляет его понять, от какой пули он уклонился со мной?
Меня нелегко любить даже при самых благоприятных обстоятельствах. В конце концов, он бы понял, что ему будет лучше с такой милой девушкой, как Марен, с кем-то менее колючим, но я надеюсь, что в ней есть какая-то часть, которую он хотел бы видеть чуть более похожей на Кит.
Именно из-за этого эгоизма ему лучше не быть со мной.
Начинает падать снег, и я смотрю вверх, позволяя снежинкам покрывать мое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы все было по-другому. Хотела бы я понять, как быть счастливой без него.
Но не думаю, что смогу.
Глава 27
Кит
Два дня идет снег, и я застряла в своей квартире.
На самом деле, я не застряла. Снаружи люди в сапогах, лыжных штанах и шапках ходят по нечищеным улицам, восхищаясь этой версии города, которая существовала всего несколько раз за последние сто лет: ни машин, ни гудков, ни уличного движения. Только деревья, покрытые толстым слоем льда, тротуар — сплошной белый ковер, люди, которые действительно замечают друг друга, словно очнувшись от долгого транса.
Если бы Миллер был здесь, мы бы пошли на улицу вместе.
Я бы потеряла варежку, и он попытался бы отдать мне свою. Если бы я отказалась, он бы снял ее и засунул мою руку в карман.
Когда звонит телефон, полсекунды я думаю, что это он. Может быть, он тоже думает об этом и хочет предложить разделить его карман.
— Впусти меня, Кит, — говорит Чарли. — Я внизу.
— Почему? — спрашиваю я.
— До меня дошли слухи, что ты чахнешь.
— Я даже не знаю, что означает это слово, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.
Он смеется.
— Черт, позволь мне подняться.
Он появляется через минуту, красивый и улыбающийся, наверное, по дороге сюда ему отсосали три модели, что вполне возможно, когда дело касается Чарли. Он отряхивает пальто и без приглашения садится в кресло.
— Ага, значит чахнешь, — говорит он.
У меня грязные волосы и на мне рваные леггинсы, так что, думаю, — чахнешь — это не комплимент.
— Я до сих пор не знаю, что означает это слово.
— Я не хочу давать тебе определение, вдруг я ошибаюсь, потому что теперь я сомневаюсь, но мне кажется, что это что-то, что люди делают, когда умирают от чахотки. Она зачахла, и все в таком духе.
— То есть ты хочешь сказать, что у меня туберкулез? — спрашиваю я. — Если так, то это странный повод для семейных сплетен у меня за спиной.
Он кладет телефон на стол и улыбается мне.
— — Я хочу сказать, что у тебя явно разбито сердце, ты тоскуешь, и, учитывая, как Миллер пожирал тебя глазами на протяжении всего ужина, я предполагаю, что дело в нем.
Мои глаза расширяются. Я знала, что кто-то заметит.
— Это безумие. Он бывший Марен, и она думает, что влюблена в него.
Он вздыхает.
— Марен просто искала мачту, за которую можно ухватиться в шторм. Харви будет ужасен, когда она ему расскажет о разводе, и она хотела верить, что какой-то большой сильный мужчина будет рядом, чтобы противостоять ему, раз уж ты убедила ее, что она сама не может постоять за себя.
Мои глаза прищуриваются.
— Это забавно. Хочешь обвинить меня еще в чем-нибудь?
— Пока размышляю, но я прав? — спрашивает он. — Ты и Миллер?
Я смотрю в окно, на улицы, по которым я должна ходить без варежки.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь.
— Забавно, что вы оба так загорели, поднимаясь в гору при минусовой температуре.
Я снова поворачиваюсь к нему, вызывающе вздернув подбородок.
— Ты никогда раньше не катался на лыжах?
— Я катался, и обычно это не приводит к такому загару на руках, как у тебя или у него, — говорит он с самодовольной улыбкой, кивая на мою толстовку, закатанную до локтей.
Я беру журнал.
— Чарльз, я сейчас очень занята. Что тебе нужно?
Он пинает меня по ноге.
— Не волнуйся о Марен, Кит. Она может сама о себе позаботиться.
— Не понимаю, почему ты так думаешь.
Он прикусывает губу.
— Знаешь, в чем проблема Марен? В том, что она умная и сильная — такая же умная и сильная, как ты, но она этого не знает. А знаешь, почему она этого не знает? Потому что каждый раз, когда ты сражаешься за нее, это противоположно вотуму доверия. Как будто ты говоришь — сядь поудобнее и веди себя прилично, пока взрослые решают проблему, глупышка.
Я хмурюсь.
— Я знаю, что она умна. Но она любит угождать людям, никогда не хочет никого злить, и в итоге ею часто пользуются.
— О чем она заботится больше, чем о том, чтобы угождать людям, и гораздо больше, чем о Миллере, так это о своей младшей сестре. И если бы она знала, что из-за нее твои волосы выглядят так плохо, она бы себе этого никогда не простила.
Я невольно смеюсь. Марен невероятно тщеславна по поводу своих волос, и моих — тоже. Но это не значит, что она простит то, что я сделала, особенно, если я позволю этому продолжаться.
— Прими душ и выйди отсюда, —
