на душе так тяжело, что трудно дышать.
Я и раньше говорила эти слова людям, но никогда не было так больно, как сейчас.
Потому что это был и первый, и последний раз, когда я говорю их ему. И я бы хотела повторять их вечно.
Глава 26
Кит
За одну ночь я перешла от жизни, которая была, пожалуй, слишком насыщенной, к жизни совершенно пустой.
Я безработная. Я больше не девушка Блейка и не грязный секрет Миллера. Хотя, наверное, технически грязным секретом был он, а не я.
Я провожу много времени с Марен — Харви сейчас уехал из города по работе, и ей нужно во всем разобраться, прежде чем она ему расскажет. Моя мама тоже рядом и, к удивлению всех, она болеет за то, чтобы Марен нашла вторую половинку и взяла жизнь в свои руки. Это одна из тех фаз, которые любит моя мама — тот момент в истории, когда все потеряно. Ей нравится играть роль отважной жертвы и слышать, как все говорят ей, что она заслуживает большего. Сейчас она наслаждается этим опосредованно, через Марен, и хотя Марен не совсем верит в мамино — я — женщина, услышь мой рёв15, она определенно настроена оптимистично: тихая улыбка, мечтательный, влюбленный взгляд.
— Миллер действительно хорошо выглядел, не так ли? — спрашивает нас моя мама. — Если бы я была на десять лет моложе, позвольте сказать вам…
— Давай будем честными, мам, — говорю я со вздохом. — Тебя останавливает не его возраст.
Она смеется.
— В его случае да. По крайней мере, в одном вопросе точно.
— Мам, — говорим мы с Марен одновременно. — Фуууу.
А потом Марен становится задумчивой, а мое сердце, кажется, опускается в желудок свинцовым грузом. Я скучаю по нему так сильно, что меня тошнит от этого, а она с каждым днем все больше убеждает себя в том, что они должны были быть вместе.
Когда я не с Марен, я разговариваю с разными людьми из администрации Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. У меня было два очень долгих разговора с консультантами, которые снова и снова восстанавливают цепочку событий. Если мне удастся убедить их, что я не просто сломалась от учебного стресса, мне придется пересдавать экзамены. Я достаю свои старые записи и пытаюсь заниматься, чтобы отвлечься, но это не особо удается.
Я так скучаю по Миллеру, что по ночам только и делаю, что борюсь с тем, чтобы не написать ему, а когда просыпаюсь в темноте, всегда наступает момент, когда я думаю, что расставание с ним было дурным сном, и если я подвинусь на дюйм назад, то найду его там, теплого, твердого и полностью моего.
Самое странное, что за все эти ночи, мне ни разу не приснился Роб.
— У тебя печальный голос, — говорит мой отец, когда мы разговариваем. — О чем грустишь?
— Ни о чем, — отвечаю я. — Ты же знаешь, я ненавижу Нью-Йорк зимой. Здесь тоскливо.
— Твоя мама говорит, что ты слишком худая.
— Моя мама сказала, что я выгляжу слишком худой?
Он вздыхает.
— Нет, вообще-то она сказала, что завидует тому, как ты похудела, а это говорит о том, что ты слишком худая. Почему ты не ешь? Ты больше не работаешь на меня, разве благодаря этому не сбылись все твои самые смелые мечты?
Мне хочется плакать. Я сейчас разрыдаюсь. Черт.
— Я действительно не в настроении для сарказма, папа. — Я вешаю трубку, пока он не услышал, как я плачу.
Папа: Котенок, это был не сарказм. Ты несчастлива, и это очевидно, я просто хочу знать, почему.
Я не отвечаю ему, потому что какой в этом смысл? Сказав ему правду, я гарантированно сделаю еще хуже.
На следующий день я иду к Марен домой. Она пытается сделать мне зеленый сок и спрашивает, что не так. Моя мама приходит и спрашивает, какую диету я соблюдаю, потому что она тоже хочет похудеть.
Я не знаю, как долго еще смогу притворяться.
Я притворяюсь, что я не несчастна, хотя я несчастна, я притворяюсь, что я хочу быть в Нью-Йорке, хотя я не хочу, я притворяюсь, что я не знаю, чего хочу от жизни, хотя я точно знаю, чего я хочу от жизни — это просто невозможно.
Я провожу много времени, думая об этой гребаной резинке для волос. Она кажется мне угрозой, девушка, которая оставила ее. Она была тем запасным вариантом, к которому он уже вернулся? Каждый раз, когда я представляю ее на его тумбочке, а потом представляю, что она пропала, паника наполняет мою грудь, как будто резинка для волос символизирует собой тикающие часы, ограниченное время, которое у меня есть, чтобы сказать Миллеру, что я была неправа, но я не могу сказать ему, что я была неправа. Никогда не смогу.
В конце недели я встречаюсь с Марен за ланчем. Что-то в ней изменилось — она больше не волнуется, но и не лучится надеждой.
— Как дела? — спрашиваю я.
— Ничего, — отвечает она с натянутой улыбкой. — Я просто думаю, что уйти будет сложнее, чем я думала. Он будет вести себя, как засранец.
Она не ошибается, но…
— Ты знала это с самого начала. Что изменилось?
Она проводит пальцем по нижней губе.
— Я знаю, это прозвучит нелепо, потому что я не должна позволять своей влюбленности в кого-то быть определяющим фактором в решении вопроса о том, уйду ли я от мужа, и это действительно не так, но надежда на то, что с Миллером что-то получится, была как чайная ложка сахара, которую я принимала вместе с горьким лекарством. Спасательный плот. Что-то, что вселяло оптимизм.
Я сглатываю.
— Да, наверное, лучше не смешивать эти две вещи.
— Ты меня знаешь. Я начинаю мечтать и половину времени убеждаю себя, что это происходит на самом деле. Это было безумие.
Значит ли это, что она поняла, что не любит его? Значит ли это, что он когда-нибудь сможет быть со мной?
— Значит, ты решила оставить все как есть? — спрашиваю я.
Она вздыхает.
— Я не уверена, что у меня был выбор. Миллер с кем-то встречается.
У меня перехватывает дыхание.
— Сесилия Лав? — спрашиваю я, все еще не дыша, пока жду,
