красивых вещей и сломанных обещаний. А человек, сидящий передо мной, всегда собирался дать мне свободу.
Грейсон смотрит на меня с сожалением. Во мне что-то просыпается — под рёбрами, давит изнутри, тянется к нему. Так много изменилось, и всё же те самые глаза, что когда-то умоляли меня в заколдованной пещере, умоляют и сейчас, спустя столько лет.
— Мне нужно, чтобы ты объяснил ещё одну вещь, — говорю я.
— Конечно, — хрипло отвечает он.
Мой взгляд скользит к надписи, вытатуированной над его сердцем.
— Если это не имя Лили, то чьё?
Он резко втягивает воздух, затем поднимает руку, которую держит, разжимает мои пальцы и прижимает мою ладонь к своей груди. Каждая чёрная буква будто выжигается в моей коже.
— Твоё. Конечно, твоё.
Из горла вырывается крошечный, надломленный звук.
— То есть… всё это время? Потому что я думала…
— Нет. Дело было не в Лили. Никогда. Всегда — в тебе. Всегда. — Он отпускает мою руку и выдыхает, дрожа, низко, как человек, опустошённый до дна. И из всего, что он когда-либо говорил, именноэто меня ломает.
Ещё мгновение назад я сидела в кресле. Удар сердца, и я уже на кровати, верхом на нём, опрокидываю его на матрас.
Он замирает, широко распахнув глаза, словно не понимает, как я так быстро оказалась рядом, или что вообще оказалась.
— Мина?
Мои ладони упираются ему в грудь. — Я больше не хочу говорить. Я просто хочу…
— Чего? Чего ты хочешь?
Того, что под рёбрами, разрастается до пульса.
— Перестать по тебе скучать, наверное. Я половину жизни скучала по тебе. А сейчас я просто хочу понять, каково это — не скучать.
Его глаза распахиваются ещё шире.
— Ты просишь меня…?
— Да. — Я вкладываю в это слово всё, что во мне есть. Каждую из тех ноющих, одиноких ночей, когда я выбегала в темноту, ища то, что даже не понимала, что потеряла. — Пожалуйста.
Он смотрит на меня и в следующую секунду сдаётся. Я улавливаю тот самый миг, когда его взгляд темнеет, а губы приоткрываются. Момент, когда он понимает, что мне от него нужно, и решает дать это.
Его руки смыкаются вокруг меня, притягивая вниз. Наши губы сталкиваются. Я целую его так, будто умираю с голоду, будто умру, если не наполнюсь его вкусом, его запахом — тем невероятным запахом, который уловила на кухне прошлой ночью и должна былаузнать, потому что это всё тот же запах — глубокий лес после дождя.
Он перекатывает меня под себя. На этот раз мы не нежничаем. Мои пальцы царапают рельеф его спины. Он отрывается от моих губ и впивается в шею — боже, это точно оставит след, и я надеюсь, что так и будет, потом рвёт на мне одежду, будто она его оскорбила. Мой оранжевый топ падает на ковёр, за ним леггинсы. Бюстгальтер и трусики я срываю сама.
Он откидывается и смотрит вниз, пока я лежу обнажённая и раскрытая под ним. Он дышит так тяжело, что я не слышу собственных мыслей, но я и не хочу их слышать.
Если бы я думала, то только о том, насколько онправильный. О том, что начать заново невозможно, что ничего не починить. Завтра взойдёт солнце и всё по-прежнему будет разбито вдребезги. На моих плечах всё так же будут четырнадцать лет секретов и предательств. Прошлое всё так же будет давить, способное раздавить меня.
Но, возможно, впервые с тех пор, как девушка стояла на вершине горы и позволила парню убедить её, что они оба — великаны, мне всё равно. То, что Майкл у меня украл, я забираю обратно. Я хватаю миг «сейчас», которое никто не сможет у меня отнять, пусть даже всего один раз.
Все мои вчера всё равно будут ждать меня завтра.
Я впиваюсь пальцами в пояс Грейсона, нащупывая боксёры под ним. Но под рукой только гладкая, горячая кожа. Я широко раскрываю глаза.
— Ты без белья. Почему ты без белья?
Он приподнимает бровь, умудряясь выглядеть одновременно вызывающе и неуверенно.
— Эм… иррациональный оптимизм?
Ну конечно. Медленно, очень медленно я спускаю с него брюки и беру его в руки.
Он издаёт первобытный звук и подаётся вперёд, опираясь рукой рядом с моей головой. Его дыхание обжигает мою щёку — горячее, дрожащее, пока он скидывает штаны окончательно. Всё время, пока я прикасаюсь к нему, он смотрит на меня. Прямо. Утягивая меня в этот свой океан, даже когда мои руки вырывают у него стон удовольствия.
Моё дыхание учащается, подстраиваясь под ритм пальцев. Это совсем иначе. Майкл всегда закрывал глаза. А Грейсон держит их широко открытыми.
Наконец, он перехватывает мои руки, поднимает запястья над головой и вдавливает их в кровать. Моё тело вспыхивает, кожа над рёбрами натягивается, когда он вытягивает меня во всю длину.
Он склоняется и языком рисует огненные узоры у меня на шее. Исследует впадинку у горла, линию ключицы, следует по изгибу груди и втягивает сосок в рот.
Разряд горячей молнии пронзает меня до самого центра. Грейсон вгоняет его всё глубже. Его язык работает со мной, а свободная рука скользит вниз по боку, едва касаясь. Большой палец ложится на косточку бедра и выводит нежные круги в том самом месте, которое я люблю больше всего. В месте, которое, как я теперь понимаю, Майкл так и не нашёл.
Из горла вырывается бесстыдный стон, и я откидываю голову. Контраст между его жадным ртом и умелыми пальцами разливает во мне томительную боль, собирающуюся в дрожащий пульс между бёдер.
— Поцелуй меня, — выдыхаю я.
Он поднимается по моему телу и снова вжимает рот в мой. Он целует меня с беспощадной честностью, которой я питаюсь, как жизнью. Я раздвигаю колени шире, позволяю ему пригвоздить меня к матрасу, пока наши языки пишут друг друга и жар разливается по венам.
Меня захлёстывает тёмная, сладкая жажда — бездонная, ненасытная, от которой, возможно, мне никогда не избавиться. Я целую его жаднее, краду столько его вкуса, сколько могу, обвиваю ногами его талию и притягиваю ближе, пока он не упирается во вход. Я подаюсь бёдрами вверх, приглашая.
— Ты уверена? — говорит он мне в губы.
Я открываю глаза и вижу, что он всё ещё смотрит на меня. Когда я дёргаю запястья в его железной хватке, он держит крепко, и мышцы руки выступают, как канаты.
Я прикусываю его нижнюю губу.
— А что, четырнадцати лет недостаточно?
Его зрачки меняются, пожирая свет лампы.
— Слишком долго.
— Тогда да. Я уверена.
— О, слава богу, — выдыхает он.
