class="p1">С мучительной медлительностью он входит в меня, и я всхлипываю, выгибаясь, не отрывая взгляда от его глаз, будто он приказывает мне. И, кажется, так и есть.
Он погружается полностью и замирает. Дрожь проходит по нему и напрямую переходит в меня.
Чёрт. Я могла бы умереть так. В блаженстве. Я бы приняла это.
— Не больно?
Я собираю достаточно воздуха, чтобы ответить, хотя внутри плавлюсь.
— Только секунду. И только в самом лучшем смысле. Не останавливайся.
Он издаёт звук мучительного наслаждения, отстраняется и снова входит, истязая меня своей безупречной сдержанностью. Я не могу не тянуться к нему каждый раз, когда он отступает, задыхаясь и умоляя. Я пытаюсь освободить руки, дотянуться до него, но он удерживает меня, выстраивая ритм с безумной неторопливостью.
Когда он, наконец, находит его, это ровно настолько всепоглощающе, насколько мне нужно. Будто он разбирает меня изнутри. Он отпускает мои запястья, и я вцепляюсь в него, зарывая жадные пальцы в его влажные волосы. И он всё равно не закрывает глаза.
Он двигает бёдрами, вбиваясь в меня. Быстрее. Сильнее.
Я стону. Комната распадается. Или, может, я проваливаюсь в саму себя и тяну его за собой — потому что, утопая в ощущении, я знаю: никто и никогда не наполнял меня так. Никто никогда не отдавался мне вот так.
Боже, как же я по нему скучала. Всю взрослую жизнь скучала, даже не осознавая этого, и теперь он, наконец, здесь.
Мои пальцы впиваются в его плечо, когда он проталкивает через меня нарастающий взрыв удовольствия. Я закручиваюсь внутри, натягиваясь всё туже с каждым прикосновением. Руки. Рот. Влажные волосы у моего лба. Свежий, глубокий лес в моём дыхании. Тёплый тропический океан, наполняющий меня.
Жар, жар, жар.
Это почти слишком, и всё же я думаю, будет ли когда-нибудьдостаточно?
А потом я рассыпаюсь, взрываюсь в темноте, как звезда, и он там, чтобы поймать все осколки, потому что держит меня так крепко, так крепко, издавая звук, который забирает всю красоту этого мира и сжимает её в один-единственный миг, в этот хриплый крик, вырывающийся из его горла.
Мы сгораем вместе, и когда пламя стихает, а его жилистые мышцы разжимаются, я лежу в кольце его рук. Под кожей разливаются волны блаженства.
— Чёрт возьми, — бормочет он, обмякший рядом, уткнувшись лицом в матрас. — Ты убедила меня, что я умру, так и не сделав этого.
Когда я молчу, он поднимает голову. Его мечтательная улыбка тает, когда он видит моё выражение.
— Но… это ведь не значит того, чего я хочу, да?
Боль разрезает меня ровно посередине груди.
— Я не понимаю как. — Ничего не собрать обратно. Не начать сначала. Никогда. Я это знала уже много лет.
Грейсон выдавливает улыбку, которая не может до конца скрыть опустошение за ней.
— Но ты можешь спросить меня об этом снова утром, — я тянусь к нему. — Технически я всё ещё должна тебе этот последний день.
Его дыхание сбивается, когда я притягиваю его лицо к своему.
Мы занимаемся любовью ещё раз, на этот раз долго, скользяще, медленно, медленно, медленно, и он снова смотрит на меня всё время, словно запоминает каждую ресницу и точный оттенок моих глаз, будто запасает каждый всхлип, который вытягивает из моего горла.
Когда волна накрывает, и я прекрасно рассыпаюсь, он шепчет мне на ухо: — Всё это время я любил тебя.
Я прижимаю его крепче, боясь открыть рот, боясь того, что скрывается за моими губами.
Потом он закрывает глаза, не выключая свет. Я не мешаю и смотрю, как он спит. Кажется, я впервые вижу его таким — потерянным для мира, не столько спящим, сколько уплывающим назад во времени, с разглаженными линиями лба, смягчёнными невинностью бессознательного. Он выглядит уязвимым. Доверчивым. Не сломанным.
И я ненавижу — ненавижу — что завтра мне придётся всё это разрушить.
После
Я просыпаюсь до рассвета.
Ночью Грейсон, должно быть, выключил лампу, и я лежу в темноте, думая.
Вчерашний день меня сломал — разрезал, выпотрошил. Но он же и пересобрал меня заново. Он дал ответ на вопрос, который я задавала себе четырнадцать лет.
Я ни о чём не жалею.
И всё же, переворачиваясь на бок и пытаясь привязаться к звуку дыхания Грейсона, я остро ощущаю каждую рану. Каждую кровавую борозду, оставленную ложью Майкла. Масштаб его обмана пронзает меня — оглушающий, как бегущее стадо, и ещё более разрушительный.
Я едва могу осознать, что потеряла.
Рядом Грейсон что-то бормочет во сне. Не словами, скорее сонными мужскими звуками, но и этого достаточно, чтобы кровь в моих жилах сбилась с курса. Я представляю, как он просыпается и поворачивает ко мне свои океанские глаза, полные бездонного желания. Представляю, как он спрашивает, что будет дальше.
Ответ, которого он хочет, где-то есть, глубоко внутри, в наивном осколке меня, который хочет лежать здесь вечно, в этой чужой постели, почему-то ощущающейся домом. Но я не могу до него дотянуться. Слишком многое стоит на пути.
Тени гостиничного номера густеют, будто пытаясь пригвоздить меня к матрасу, поэтому я тихо выбираюсь из постели и собираю одежду. Тело ноет всеми теми способами, какими ноет женское тело после того, как его умело разобрали и собрали заново, но каждое движение лишь доказывает, насколько сильнее болит всё остальное.
Сердце. Душа.
Я выскальзываю из номера. На парковке вздрагиваю от полного, гулкого рыка «Порше» и как можно быстрее сдаю назад. По дороге к хижине я смотрю на сверкающий полог над головой. На часах 04:30 — до восхода ещё час.
В темноте, наверное, бродят медведи, но лес зовёт меня, обещая утешение. Покой. Шанс отступить и во всём разобраться.
Потому что, если честно, это мой последний шанс. Мои четыре дня здесь подошли к концу.
Пора ехать домой.
От этой мысли кожа покрывается мурашками, и, подъехав к хижине, я не останавливаюсь, чтобы подумать. Просто накидываю куртку поверх вчерашней одежды и хватаю фонарь из гостиной, не обращая внимания на деньги из «Монополии», всё ещё устилающие пол.
Во дворе лес тянется ко мне, как манящий тоннель. Звёздный свет кружится над верхушками деревьев, но я иду в тень, позволяя индиговым стволам сомкнуться вокруг меня.
Свет фонаря омывает огромные стволы. Картина выглядит как фотография Грейсона наоборот — свет тянется вверх и вверх, так и не достигая высокого купола леса. Я крадусь бесшумно, не зная, почему мне так важно уважать тишину, но всё равно делая это. Ничто не
