кухне. Воздух густо пропитан тяжёлым запахом жарящегося бекона и сладкого французского тоста.
Он готовит. Инасвистывает.
Я плюхаюсь на табурет у кухонного островка и щурюсь.
— Я и не знала, что ты умеешь свистеть.
С театральным жестом Майкл ставит передо мной огромную тарелку. Его глаза искрятся.
— Теперь знаешь. Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно. — Одно это слово грозит расколоть мне голову пополам. — Почему ты такой бодрый?
Его улыбка становится шире.
— Потому что сегодня утром мне позвонил врач. И новости хорошие.
Я смотрю на еду, потом на него. Он наблюдает за мной выжидающе — лицо открытее, чем было всю последнюю неделю.
— Какие хорошие новости?
— Пришли результаты биопсии. Доброкачественно. Рака нет.
— Биопсии? — Я качаю головой, гадая, не вызывает ли похмелье слуховые галлюцинации. — Какой ещё биопсии?
— Доктор Марайда на прошлой неделе нащупал уплотнение. В яичке. Пришлось делать УЗИ и терпеть, как в меня втыкают здоровенную иглу. Но оказалось, ничего страшного. Просто испуг.
Я замираю. — Ты думал, что у тебя рак? И не сказал мне?
— Я не хотел тебя волновать.
Я ошарашенно смотрю на него.
— Я твоя жена. Вообще-то, это моя работа — волноваться, когда, знаешь ли… происходит что-то важное.
Он не отшатывается от обвинения в моём тоне. Слова словно скатываются с него, как с гуся вода.
— Я хотел тебя уберечь, Мина. Не было смысла нам обоим страдать. Если только не оказалось бы, что страдать действительно есть из-за чего.
Я делаю паузу, обдумывая это. В памяти всплывают обрывки вчерашнего сна.
— Это поэтому…?
Он ждёт, слегка наклонив голову.
У меня покалывает щёки. Я ведь спала. Майкл никогда так не говорит. И всё же…
— Мне приснился очень странный сон прошлой ночью.
Он даже не моргает. — О чём?
— Это был ты, кажется. Или кто-то с твоим голосом. Ты лёг в кровать и говорил всякие вещи о том, что должен был сделать иначе. Как будто… как будто ты о чём-то сожалел.
Его лицо становится задумчивым, но я не вижу в нём узнавания.
— Просто кошмар. Вся эта история была кошмаром, и теперь он закончился.
Я ищу, что ответить. Мне трудно поверить, что он нёс это в себе целую неделю и ничего мне не сказал. И всё же почему-то я не удивлена.
— Знаешь, я тут подумал, — говорит Майкл. — Может, нам стоит съездить в отпуск. Вернуться на Гавайи.
Всё вокруг будто отступает: запах еды меркнет, даже гул в голове стихает. Тело наполняется теплом, а старые мечты накрывают с такой силой, что у меня кружится голова.
— На Гавайи? — Я могла бы снова провести с ним ночь на пляже. Снова держать этого мужчину в своих объятиях. — Правда?
— Конечно. Я могу попросить у врача ксанакс. Так перелёт будет легче, правда? Приму столько, что даже не замечу, как сяду в самолёт. И в этот раз нам будет ещё веселее.
— Это невозможно, — автоматически отвечаю я.
Улыбка Майкла на мгновение дрогнула, но тут же вернулась.
— Давай сделаем это.
— Ладно, — шепчу я, забывая и про страх перед раком, и про туманный сон. Боже, как же я его люблю. Сильнее, чем когда-либо.
Вот только поездка так и не случается. Несколько месяцев Майкл ускользает от моих попыток назначить дату, а когда мне, наконец, это удаётся, рабочий кризис заставляет его всё перенести.
А потом, в феврале, меньше чем через две недели после его тридцать девятого дня рождения, мне звонят.
Звонок, который меняет всё.
После
В первые недели после моего возвращения, Кейт изо всех сил старается поддержать меня после истории с Грейсоном так же, как сразу после смерти Майкла. Она приносит попкорн в карамели и устраивает со мной марафоны сериалов на Netflix. По очереди с моей мамой они каждую неделю оставляют ужин у меня на пороге — это невероятно трогательно, но, если честно, сейчас мне не нужен уход. С каждым днём моя уверенность лишь крепнет: то, что произошло с Грейсоном в домике, изменило меня. А может, помогло мне изменить саму себя.
Возможно, это вообще не разные вещи.
Каждый вечер я зажигаю фонарь. Он освещает место внутри меня, не просто признающее, что он был прав. Оно верит ему. Ради меня самой.
Я сильная. А значит, однажды я смогу думать о нём и о Майкле, не растворяясь в боли и сомнениях.
Однажды я открою эту чёртову дверь кабинета.
Я снова начинаю ходить в походы.
Достаю всё снаряжение из кладовки и заново знакомлюсь с тропами, пересекающими горы вокруг Сигроув. В лесу лето медленно сдаёт позиции осени. Я впитываю сентябрьское солнце и наблюдаю, как белки прячут жёлуди на зиму.
Я упиваюсь красотой леса, и пусть это не тот самый домик, «лесные купания» оказываются почти столь же исцеляющими, как и тогда, когда мне было пятнадцать.
Однажды вечером в конце сентября, всего через несколько минут после того, как я отправляю медицинскую статью, возвращается старый, тревожный вопрос.
В какой момент я перестала быть женой?
Сначала он всплывает из подсознания осторожно, почти робко. Но я тянусь к нему и хватаю. Рассматриваю со всех сторон.
И тут же понимаю: это вообще не тот вопрос. Потому что я никогда не принадлежала Майклу так, как принадлежала Грейсону. Конечно, я не получила какого-то космического сигнала от Вселенной в момент его смерти. Я больше не уверена, что то, чем я тогда занималась, вообще имеет значение.
Нет. Когда я перебираю годы, оказывается, что событие, вокруг которого повернулась моя жизнь, вовсе не прошло незамеченным. Я провела его у окон квартиры Майкла в Сиэтле, в отчаянии набирая номер, задыхаясь от ужаса настолько, что не смогла бы проглотить и рисовое зёрнышко.
Потому что я знала. Каким-то образом, каким-то чувством яощутила, как Грейсон ушёл из моей жизни.
Я откидываюсь в кресле, и это знание выедает пустоту в животе. Всё изменилось для меня не в ванной, а у залитого дождём окна в Сиэтле, и следующие четырнадцать лет я жила под осадой тоски, которую не могла понять.
А значит, возможно, я никогда и не переставала быть женой.
Возможно, я ею никогда по-настоящему и не была. По крайней мере не так, как думала.
В начале октября моя статья дляTravelique выходит в печать, а затем становится вирусной. Две недели спустя мне звонит Шивон Монро и спрашивает, могу ли я прилететь в Сиэтл, чтобы обсудить «дальнейшее направление» моей карьеры. Она едва успевает закончить вопрос, как «да» вырывается у меня само собой.
Я
